От уха к мозгу

Автоматическая расшифровка (faster-whisper) с правкой. Пунктуация и некоторые имена собственные могут содержать неточности.

Добро пожаловать, г-н Томатис. Итак, сегодня тема лекции охватывает прежде всего язык, освоение языков и мозг. Всё это образует единое целое. Вы расскажете нам, стало быть, о результатах ваших исследований, об экспериментах, которые вы проводите по всему миру. Насколько я знаю, министерство образования наконец заинтересовалось, ведь до сих пор для изучения языков существовали лишь классические французские методы.

Вы знаете, какие результаты мы имеем сегодня, какие последствия и какие итоги есть на уровне предприятий, ведь у нас очень большой спрос на обучение языкам, таким как английский, испанский — и не только, — португальский и особенно немецкий. Теперь есть и несколько более современные средства, но они с трудом понимаются. Именно это вы нам и объясните. Вы написали «глух, как француз». Было бы интересно узнать, что вы под этим понимаете. Вы также написали «скажите мне, что вы слушаете».

Если вы слушаете, я скажу вам, кто вы. Мы будем слушать профессора около полутора часов. Затем мы перейдём к вопросам, примерно полчаса. Вам был роздан опросник. Я попрошу вас заполнить этот опросник. Мы соберём эти вопросы, сгруппируем их по темам, чтобы сэкономить время.

И профессор затем ответит на ваши вопросы — примерно через полтора часа. Благодарю вас за ваш приём. Я рад быть среди вас во второй раз. Тем более рад, что первый приём был необыкновенным. В какой-то момент установилась динамика, необыкновенная, которую я не забыл. Кажется, что это было вчера.

У меня впечатление, что сегодня я продолжу то, что было сделано. Программа, о которой вы меня просите, колоссальна. Это не полтора часа речи, а несколько дней. Говорить об освоении языков и о мозге — это целая колоссальная проблематика. И вдобавок я увидел, что мне заданы вопросы, касающиеся не только языков, но и понемногу всего, в частности динамики самого мозга, динамики латерализации, того, что такое латеральность, и так далее. Я принёс кое-какие документы.

Не беспокойтесь, я не стану показывать вам всё. Иначе мы пробудем здесь несколько дней. Но в зависимости от вопросов, которые вы мне зададите, я, вероятно, буду опираться на это, показывая вам несколько схем, несколько проекций. Действительно, я занимаюсь языками уже очень давно, около сорока лет. К языкам меня привело следующее: я сначала занимался певцами. Я хотел понять, почему певец поёт.

Я обнаружил, что у них исключительные уши. Я имел дело с певцами, которые не могли произнести некоторые гласные, некоторые согласные, в частности с венецианцами, которые не могли произнести переднеязычное Р. Пытаясь понять, почему у них эти трудности, я обнаружил, что они их не слышали. Действительно, разглядывая уши в массе, я был натренирован и опытен. На верфях у меня была привычка осматривать всех людей, работавших на реактивных двигателях, и смотреть, какие повреждения были у них на ушах. Я обнаружил, что есть способы слышать, но прежде всего способы слушать.

Я обнаружил, что есть способы слышать, но прежде всего способы слушать. Можно иметь сказочное ухо и не слушать; наоборот, можно иметь жалкий остаток слуха и отчаянно хотеть слушать. Именно измерение слушания принесло нам все ключи, а люди, которые не слышат этого в фонеме, не умеют его слушать. И вот когда я смог сделать так, чтобы мои славные венецианцы слышали, как неаполитанец, — за критерий я взял ухо Карузо, — они стали произносить все арии, какие хотели. Как я увидел ухо Карузо? Мне это было легко, я обнаружил на верфях, что субъект, получивший повреждение уха, больше не производил утраченные им гармоники, что логично.

Если вы не слышите определённых вещей, очень трудно их воспроизвести. И вот, исходя из этого, проделав весь анализ всего голоса Карузо, я пришёл к тому, чтобы увидеть, как он должен был слышать изо дня в день, и, прививая это ухо моим славным венецианцам, я увидел, как они произносят переднеязычное Р так, как умеет неаполитанец. Затем я задался вопросом, нет ли других ушей. У меня было тогда много певцов на всю жизнь, у них были вполне специфические уши. Я нашёл, почему бы и нет, английские уши. И другие уши.

И тут я обнаружил, что есть определённое удовлетворение, в основе, в том, что я понял, почему француз, каковы бы ни были его возможности, был заблокирован по отношению к английскому в частности, среди которых был и я, разумеется, и я, как и все, пытался выучить английский в ту эпоху, и в классе, занимаясь несколько часов, по прошествии целого поколения, наконец, лет шести-семи английского, я, без сомнения, произносил лишь слова, да и то неправильно, — и вот я обнаружил, что это было связано не с фактором усилия, не с фактором ума, а со слуховым диафрагмом, который не был открыт как надо. Я провёл пять лет над проблемой языков, пытаясь рассмотреть множество языков. Я изучил примерно 800 языков. Это не значит, что я их знаю. Но в лаборатории я смог в какой-то момент сделать анализ фонем, я смог сделать прежде всего анализ фраз и найти кривую огибающих языков. Они очень разные.

Однако я не нашёл их больше двенадцати. Я думаю, что с двенадцатью способами слышать можно рассмотреть немало других языков. Правда, их 5000, так что я их тоже оставляю. Я этим и занимаюсь по мере сил. Но что интересно, так это то, что когда вы берёте какого угодно субъекта и заставляете его слышать на манер англичанина, вы видите, как он осваивает английский с огромной скоростью; на манер итальянца — он тотчас произносит по-итальянски, и более того, он держится иначе, у него иная осанка. И поначалу у меня были все эти результаты в руках, и, не зная почему, я годами применял эту технику.

Ах нет, гораздо дальше, поскольку я подумал также, что ребёнок со школьными трудностями находится по отношению к своему родному языку в таком же положении, в каком можно быть по отношению к английскому или чему-то ещё, и, применяя эти техники, я смог освободить немало детей от их проблем, немало взрослых от их проблем языка и общения, а затем, по ходу дела, нельзя всё время работать в таком направлении, с таким количеством результатов, и при этом не задаваться кое-какими вопросами, и, может быть, именно это я вам и изложу, полагая теперь, что лучше вижу, как работает мозг перед лицом языка. Ухо — это исключительный орган, который плохо известен, его начинают видеть чуть лучше, и тут вы хорошо расположены, поскольку люди, отправляющиеся в космос, начинают думать больше, чем о слухе, и думают о преддверии. Действительно, ухо — это то, что даёт нам равновесие, что даёт нам понятие в пространстве, что даёт нам также механику всего тела. Нет ни единой мышцы тела, которая не зависела бы от уха, от кожи головы до большого пальца ноги. Как мне говорят, с того мгновения, как вы что-то делаете, вы читаете, вы пишете, всегда задействовано ухо, через свою самую архаичную часть, которая называется преддверием. Это преддверие, как мы увидим, есть часть, включающая в себя маточку, мешочек и полукружные каналы.

Вот как выглядит ухо: это костная капсула, твёрдая как слоновая кость, у которой внутри несколько частей. В этой костной капсуле у нас три части. Эта, которая будет зависеть от маточки и полукружных каналов; эта часть, которая будет зависеть от мешочка, и это целое называется преддверием; а там — улитка. Улитка теоретически приписывается слуху. И правда, когда говорят об ухе, всегда думают о слухе. И теперь начинают чуть-чуть, благодаря исследованиям в космосе, думать о преддверии, но это явление довольно второстепенное.

Сейчас всё ещё думают, что ухо служит нам только для того, чтобы слушать. Однако если нет преддверия, вы не можете слушать. Если вы не принимаете позу слушания, у вас не будет навострённого уха. А навострить ухо — значит напрячь тело, напрячь лицо, напрячь всю систему. Мы вернёмся к этому чуть позже. Когда вскрывают эту капсулу, внутри обнаруживается орган, вот он, который называется перепончатым лабиринтом.

Там лучше видно всё, что происходит. Вот маточка, вот мешочек, а там — улитка. Эта схема, классическая во всех книгах мира, что занимаются и психологией, и слушанием, и слухом, показывает примерно, где находится ухо. Если оно примерно на 4 см в глубину, в этом направлении, и тут я вам это показываю тем более, что это то, что видишь во всех книгах, к сожалению, это поза не-слушания. Тот, кто держался бы вот так, был бы слышащим, но не слушающим. Слушать предполагает бо́льшую вертикальность, и чтобы ухо хорошо работало, нужно примерно вот так.

Горизонталь, проходящая через закрытый глаз, должна опускаться чуть ниже отверстия правого уха. В этой позе вы будете слушающим. Когда вы слушаете музыку, когда вы участвуете, когда вы полностью включены, если вам в какой-то момент надо петь, вы вынуждены принять эту позу, иначе вы не поёте или, во всяком случае, мало что слушаете. Вы тотчас утомляетесь, как только эта линия отрывается. Что это значит? Так вот, эта часть с маточкой даст нам горизонтальность головы в той мере, в том измерении, которое я вам только что дал.

Вертикальность туловища; если нет вертикальности, если нет также горизонтальности, у вас не будет хорошего слушания, и вам будет трудно включиться. Это правда, я вам сказал это чуть раньше, что в зависимости от языков и в зависимости от лингвистического подхода мы будем держаться по-разному. Если вы возьмёте англичанина, у него будет скорее тонкая, нитевидная стать; а если вы смените язык, вы увидите, что меняете осанку, вы уже не тот человек, у вас не та осанка, вы совершенно другой, и я думаю, что войти в язык — значит войти не только в слушание языка, но и в жестикуляцию этого языка. Выше, я бы сказал, ещё выше. Ниже, вдруг. Ниже.

Ниже. Ниже. Ниже. Ниже. В нагрузку уха. Ниже.

А, да, ниже. Вот, это оно. Хорошо. Сложность уха в его анатомии заставила обозначить его как лабиринт. Я думаю, что именно поэтому в нём все теряются. На самом деле это единое целое.

И именно потому, что нам трудно, тут прошлись анатомы, они вырезали маленький кружочек, и уже ничего не понять. На самом деле это единое целое. Но тут, я думаю, нужно быть более способным понять, о чём идёт речь. Это единое целое, которое в какой-то момент размножилось, усовершенствовалось. Как те спутники, что отправляют в космос, которые дадут максимум того, что могут отдать. А затем, в какой-то момент, когда они всё отдали, исчерпав энергию отдачи, к ним можно что-то добавить и прицепить что-то отдельное.

Так вот, ухо поступило так же. Сначала у него была маточка, затем полукружные каналы, затем мешочек и, наконец, улитка. Маточку находят уже у низших форм, у рыб в частности. Затем наблюдается увеличение системы. У земноводных появляется мешочек, каковой мешочек уже позволит начать гонку к вертикальности. У птиц начинается внутренняя часть, тут, которая называется лагена.

И только у млекопитающих будет всё целиком. Но как только млекопитающее, начнётся гонка к вертикальности. И чтобы вас в этом убедить — это легко. Вы видите, что вертикальность необходима, чтобы говорить. Сегодня вечером, придя домой, попробуйте встать на четвереньки и попытайтесь произнести речь. Банальные вещи вы сможете сказать.

Несколько слов вы сможете выдать. Но говорить долго, без образа тела, вы не сможете. Если посмотреть гораздо дальше, в генезис языка, ребёнок, который не может встать на ноги, не может говорить. Если он не ходит, у него не будет фразировки. Есть, стало быть, целая динамика. Ребёнок начинает выдавать несколько слов, как только может сесть, он начинает лепетать.

Как только он встаёт на ноги, появляются слова. Как только он начинает ходить, как только он принимается ходить, появляется глагол, появляется динамика, начинается фраза. Так что тут необходима целая стыковка. Но если ребёнок стартует слишком поздно, если он достигает вертикальности при ходьбе после 26 месяцев, например, 24–26 месяцев, он не сможет достичь ходьбы. Он не сможет затем достичь языка. Так что тут систематическая взаимосвязь.

Этот аппарат запускается благодаря среднему уху. Для нас, с нашей деятельностью, то, что зарождалось первым, — это, стало быть, внутреннее ухо. Затем приходит наружное ухо. И наконец, среднее ухо между ними, вот оно, это важно. И когда вы хотите в какой-то момент определить освоение языка, именно на этом уровне вы играете. Внутреннее ухо тут, я вам только что его показал.

Наружное ухо снаружи, со своей ушной раковиной. Тут — барабанная перепонка. А там у вас два блока. Один блок, голубой тут, это наковальне-молоточковый блок, образованный молоточком и наковальней, с мышцей, которая тут, это мышца, напрягающая барабанную перепонку. А внутри у вас стремечко и стременная мышца. Стать лингвистом, стать певцом, стать слушающим — значит стать, в конечном счёте, атлетом или виртуозом стременной мышцы.

У стременной мышцы есть особая судьба: она тоже родилась вместе с млекопитающими. Она очень поздняя. Это самая молодая из мышц организма. Без сомнения, поэтому нам так трудно ею овладеть. Чтобы ею управлять, это так же трудно, потому что нет сознания, которое бы её обживало. И всё же быть слушающим — значит уметь играть на ней.

Есть ещё одно неудобство: она самая маленькая в теле. У неё 6,2 мм. Так что нам трудно играть на ней, как мы играем на бицепсе. И это объясняет также, что нам трудно её воспитывать, а также то, что она хрупка, а также то, что она рискует в какой-то момент очень быстро повредиться. Приведу вам мимоходом маленький пример. Если вы носите беруши, например, если вы вставляете беруши на ночь, в два счёта эта мышца атрофируется, она больше не работает, а вы прежде страдали от шума.

Потом вы от этого зачахнете. Чем больше вставляешь беруш, тем больше впадаешь в депрессию. С точки зрения использования это может быть даже запрещено. Ещё одно свойство этой мышцы: это разгибатель. Это последний из разгибателей. Если вам повезёт уметь играть на стременной мышце, ваша вертикальность обеспечена.

Тот, кто умеет слушать, в любой момент призван держаться в вертикальной позе. Играть на стремечке с лёгкостью нельзя. Хотя теперь вас можно этому обучить. Электронные техники, которые мы используем, играют только на этой мускулатуре. Но нам повезло, что мы можем заставить играть, играть самому на этой мускулатуре, работая над всеми мышцами лица. Мышцы лица иннервируются лицевым нервом.

А стременная мышца иннервируется лицевым нервом. Каждый раз, когда вы напрягаете всё лицо, вы видите, что у людей с хорошим слушанием нет морщин. А у людей наоборот, как у Бетховена, который был как печёное яблоко, — это было то движение, которое нужно было сделать. Никогда ничего нельзя расслышать. И чем больше силы в его реакциях, тем вернее, что у него была возможность иметь ухо, натянутое в высоких частотах. Действительно, стремечко, хорошо натянутое, даёт нам нормально восходящую кривую во всех наших октавах, от 16 герц до 16 кГц, некоторые поднимаются чуть выше, но, как правило, чтобы открыть этот диафрагм, нужна гармоничная игра между мышцей, напрягающей барабанную перепонку, которая является сгибателем, и стременной мышцей, которая является разгибателем.

Эта мышца иннервируется пятой парой, что объясняет, что каждый раз, когда вы слушаете, происходит игра на уровне пятой пары. Раскрыть рот — это уже открыть ухо. Это немного отпущено. Тот, кто не хочет слушать, стискивает зубы, сжимает зубы, то есть играет одновременно на пятой и на седьмой паре, и ваше сообщение не пройдёт. С ходу вы знаете, слушает ли вас человек или не слушает. Есть нечто вроде внимания, но внимание будет осуществляться через игру этих двух мускулатур.

Внутри уха, скажу вам это чуть быстрее, поскольку мы хотим добраться до мозга, есть клетка, которая стара как мир, поскольку это простейшее, это в конечном счёте жгутиконосец, который жил себе спокойно в своё время, и его жгутик позволял ему слушать мир. Этот жгутиконосец затем оказался использован во всех животных линиях, от медуз до человека, чтобы доносить информацию до клеток, расставленных вокруг. Как только переходишь от простейшего к многоклеточному, в какой-то момент приходится иметь информацию, проходящую внутрь. Так вот, маленькие имплантированные клетки, которые снова и снова являются жгутиконосцами, будут давать информацию внутрь, и у них вот такой вид. И с незапамятных времён они всегда одни и те же. Вы видите их там у рыб, это жгутиконосец, но вместо одной реснички их несколько штук.

Одна, которая всегда крупнее, называется киноцилием. Вот она у лягушек, это всё та же клетка. Вот они у птиц, это морская свинка. У них примерно тот же, всегда тот же вид. Может быть, есть небольшая дифференциация, одна чуть продолговатая, тогда как другая чуть более прямая. Но вот две клетки, которые мы найдём у человека.

И они те же, всегда с киноцилием в верхней части. Сейчас увидим, для чего это служит. Удача этой информации в том, что она может пройти: каждый раз, когда киноцилий задет, тотчас тут, в нижней части, готовится электрический ответ. Есть, стало быть, в какой-то момент электрическая передача на этом уровне, которая понесёт информацию в нижнюю часть, и там, в этих своего рода присосках, или в этой оболочке, что тут, у вас будет физико-химическое явление. Так что есть время, есть переход, который осуществляется через возбуждение, и ещё лет двадцать, 20–25 лет назад, думали, что есть прямая информация к мозгу. Но обнаружили, что эти клетки были изолированы, они были независимы, словно посажены, как горшки с цветами в землю.

Они, стало быть, в какой-то момент — именно тут передача будет осуществляться через передатчики. Но вот что даёт электронный микроскоп, это интересно. Каждый раз, когда посылаешь информацию в верхнюю часть, так вот тотчас, эта часть, что у вас тут, эти маленькие точки, которые суть митохондрии, ядро тут. У этих клеток та характеристика, что ядро базальное, а не срединное. Клетки, стало быть, в дистальной части, и тотчас, как только проходит информация, видишь след митохондрий, которые перемещаются, чтобы понести информацию в нижнюю часть. Всё на этом уровне есть явление информации.

Видишь фото ещё гораздо красивее, я думаю, о пути информации. Её видишь ещё лучше там. Её видишь тут, на периферии. Видишь ещё одну. Так вот, сейчас, я думаю, что то, что позволяет нам лучше понять также механику среднего уха, это то, что мы знаем, что информация, идущая от клетки к мозгу, не просто, как думали прежде, идёт от уха к мозгу на 100 %. Лозаннская школа около 15 лет назад обнаружила, что должны быть афферентные фильтры, которые, наоборот, шли от мозга и улавливали то, что мы хотели.

У них очень быстро получилось 10 %, что уже было феноменально, и это объясняло, что мы будем слушать то, что нам хочется слышать. Сейчас работы школы Монпелье примерно год назад приходят нам это доказать: что есть 90 % клеток, которые идут от мозга к уху. Иначе говоря, когда вам хочется навострить ухо, вы это делаете; вам не хочется слушать — вы умудряетесь отключить, и отключают, я думаю, на нескольких уровнях. У нас есть все средства, чтобы уметь отключать. Можно отключить снаружи, закрыть слуховое веко, что иногда делает ребёнок. Дети, которые предстают глухими, а ухо у них хорошее: они всё закрыли.

Можно также в какой-то момент сделать скотому, отрезать области. Вам не хочется слышать, как делает ребёнок, голос отца — вы отрезаете между 1000 и 2000 Гц. Вам не хочется слышать мать — вы отрезаете начиная с 2000 Гц. Мужчина, который не хочет слышать свою жену, делает так же, и так далее. Можно также отрезать одну сторону, а не другую. Если в какой-то момент у вас случается кризис, из-за которого вы больше не можете вступить в общение с кем-то, у вас есть средство.

Но все средства, которые мы используем, всегда плохи, поскольку мы в чём-то ошибаемся. Одно из средств — спровоцировать то, что называют клонусом, то есть миоклонию. У всех вас время от времени есть мышца, которая забавляется, играя в лице. В день, когда верхнее веко начинает плясать, это значит, что вам не хочется видеть, но вы не осмеливаетесь себя в этом убедить. Пока поёт, играет вот так лицо, это не мешает. Но в день, когда вы начинаете уже не задействовать глаз, а задействовать стременную мышцу, наступает беспорядок во всём, что происходит, все жидкости приходят в движение, и у вас случается головокружение Меньера.

Головокружение Меньера — это подпись связи, которая больше не может осуществиться. В результате вы можете упасть навзничь, что ничего не улучшает. Второй результат: ухо, пытаясь сохранить немного равновесия, создаст внутри гипертонию, чтобы прижать подножную пластинку стремечка, чтобы оно больше не двигалось, но вы глухи и затоплены внутренним шумом. Головокружение Меньера — это ухо, которое не умерло, но оно больше не слышит снаружи, оно слышит только внутри, что всё же немного катастрофично. Сейчас удача в том, что их можно перевоспитать, можно их вернуть. Головокружение Меньера, с которым прежде нечего было поделать, легко поддаётся восстановлению, и тогда субъект, конечно, вновь сталкивается со своей психологической проблематикой, и, идя дальше, ему позволяют совершить скачок и научиться не слушать другого, не будучи вынужденным иметь отрезанные уши.

Вспомните, что Ван Гог отрезал себе ухо полностью. Это закончилось повязкой. Но можно пойти дальше, ребёнок идёт гораздо дальше. Можно отрезать корковую частичку и в какой-то момент использовать нечто важное. Эта энергия, которая исходит от уха, идёт внутрь и передаёт, посылает стимуляции. Сейчас известно, что ухо приносит от 60 до 90 % мозговой энергии.

Стимуляций. Чтобы мозг работал, известно, что нужно 3 миллиарда стимуляций в секунду, по меньшей мере 4,5 в день. И ухо — один из элементов, который приносит их больше всего. Оно приносит их много через вертикальность, которую навязывает, то есть через противогравитационную борьбу. Есть, стало быть, стимуляция. Чем больше вы в тонусе, тем больше вы стоите.

Чем больше вы стоите, тем больше вы в тонусе. Чем больше вы лежите, тем больше вы измотаны. Есть целая динамика, которую надо пересмотреть. Так вот, если повезло иметь хорошие уши, то получается стоять. Но если случайно спровоцировать дисбаланс, что может сделать другой, ребёнок иногда это делает, спровоцировав диссоциацию двух ушей, своего рода разность потенциалов, которая возникнет, можно получить на уровне таламусов столкновение, которое даст абсанс. Если этот абсанс от нас ускользнёт, можно получить приступы эпилепсии.

Дисбаланс двух ушей. Если выправить оба уха, часто удаётся их восстановить. Вот. Ещё крупнее этот пресловутый киноцилий. Несколько лет назад не думали, что он существует. Но не так уж давно.

Это всегда благодаря людям, отправляющимся в космос, о нём задумались. Но вот как его можно увидеть. Говорят, что он немного другой. И это льёт воду на мою мельницу, потому что я давно утверждал, что человек целиком является ухом. И мы это увидим чуть позже. Правда, что этот орган в конечном счёте есть волосок.

Так вот, на периферии можно потерять ядро. Можно потерять ухо и сохранить только волосок. А волосок — это уже ответ, иное применение, которое мы найдём волосковой клетке. Если удаётся, мы увидим это чуть позже, снять слой желатина, который находится над клетками, мы найдём эти конструкции, в которых есть киноцилий и другие реснички вокруг. Вот ещё одно изображение. Оно очень красивое.

Это электронный микроскоп. Тут очень хорошо видно. Есть одно, которое я всегда показываю. Это красивая картина. Она настолько красива, что я заказал её увеличение, чтобы повесить у себя. Это красивая абстрактная картина.

Смотрите, как красиво. Это киноцилии, реснички. Видишь там наверху киноцилий. А там есть слой полисахаридов, в котором сидят маленькие элементы — маленькие камешки. Эти маленькие камешки — эквивалент того, что видишь у низших форм. То есть у рыб в какой-то момент есть открытое ухо.

Это то, что называют отолитом. То есть внутри есть клетки, как эта, и камешек сверху. Этот камешек, в зависимости от положения животного, будет давать стимуляцию на уровне ресничек. Эти реснички будут давать стимуляцию нервной системе, что даст больше динамики. Если однажды вы будете коварны и удалите этот маленький камешек у рыбы, вы увидите, что она останется неподвижной на дне, пытаясь зарыться головой в песок, чтобы найти другой камешек. А если вы поместите её в угол, где нет песка, вы увидите, как она сама в какой-то момент изготовит маленькое известковое ядро, чтобы вновь использовать свою энергию.

Которое будет тут возбуждать. У неё будет столько тонуса, сколько она захочет. Что интересно: если сделать срез на этом уровне, вот так, видишь клетки, увенчанные ресничками, среди которых одна ресничка всегда более важная, это ресничка-киноцилий. Увеличивая гораздо больше, тут опять более крупная ресничка, а тут мы между 50 и 70 000 раз. Вот что это даёт. Видишь, что есть внутренняя часть.

Роли всей системы не очень хорошо известны, но периферия — это маленькая линия, как волосок. И она доминирующая. Почему она доминирующая и как это происходит? Дело в том, что теперь известно, что жидкости не перемещаются постоянно во всех направлениях, как можно было бы подумать вначале. Но всегда, в какой-то момент, киноцилий даёт нам направление перемещений жидкостей в преддверии. Волосок, тут хорошо видно, это вставка.

Вот маленькие отоконии, то есть маленькие известковые конкреции, которые в… Это у крысы. Тут у вас морская свинка. А это человек. Вот морская свинка. Что интересно у человека, так это то, что очень хорошо видно в пространстве, кристаллы расположены в трёх измерениях пространства.

Действительно, мы всегда, перемещаясь, можем знать, где мы находимся. И благодаря в какой-то момент этим маленьким включениям, заключённым в массу полисахаридов, что делает, что всё целое находится в состоянии гравитации. Так что, какое бы положение вы ни приняли, оно всегда остаётся на месте. На него нет влияния гравитации. Вот часть, в которой мы были. Мы тут.

А там у нас вход полукружных каналов. Там тоже есть клетки. Эти клетки вот тут. Они дают нам в какой-то момент также, тут, топографию клеток, отвечающих телу. Я думаю, что голова в глубине, а ноги тут. И эти клетки имеют удачу, они тоже, быть погружёнными в большой пучок полисахаридов, с также возможностями возбуждения через верхнюю часть, через жидкость, которая в какой-то момент толкнёт купулу.

А тут отолит мешочка и маточки. Это большой пучок. Видишь, что клетки на самом деле те же. Я говорил вам чуть раньше, что жидкость перемещается в определённых направлениях. Вот как она перемещается. В мешочке, тут, жидкости вытолкнуты наружу.

Они центробежны по отношению к этой оси. В маточке, наоборот, они срединные. И у нас тут был бы вход передних и наружных полукружных каналов. А задний, там, с другой стороны, наоборот, оттуда происходит отток. Есть циркуляция, которая осуществляется. А тут у нас то, что происходит в ампулах.

Я утверждал, но всё ещё не могу это доказать, хотя это находят у некоторых, у некоторых рыб, что жидкости в полукружных каналах всегда находятся во вращении. И я думаю, что движение — это изменение этого вращения. Это чрезвычайно чувствительный орган, который будет двигаться всё время и который будет пользоваться кровоснабжением. Этот орган вибрирует без остановки. И жидкости, которые внутри, циркулируют всё время. И всякое изменение этой постоянной текучести приводит к тому, что в какой-то момент возникает осознание движения, осознание образа тела.

И у вас есть тому доказательство, ведь если бы я взял очень медленную и очень монотонную речь, немного как делают при гипнозе, так вот, вы увидите, что вы понемногу, может быть, будете меня слушать, но имея почти потерю образа тела. Гипноз — это вот что. Если бы я сейчас же заговорил вот так, в первый момент, я, может быть, уснул бы раньше вас, но был бы туман, которому было бы трудно за мной следовать, и именно так на этом играют. Если я спровоцирую вращение на уровне постоянных круговых каналов, так вот, может произойти отсоединение образа тела. У вас, без сомнения, есть нечто подобное, что происходит, когда людей отправляют в космос. Когда есть отсоединение, его трудно вновь запустить.

И если доходят до сенсорной депривации, что и делалось, если вы помещаете субъектов без подвижности уха, без подвижности чего бы то ни было, так вот, вы приходите к отсоединению. Отсоединение, возможно, если не быть достаточно осторожным, бывает полным. Те, кто первыми начали делать сенсорную депривацию, это было в Канаде, это делали выходцы из Центральной Европы, все они кончили в психиатрической больнице. Их не сумели вновь запустить. Есть отсоединение. По прошествии двух часов у мозга больше нет модели стимуляции, и электроэнцефалограммы уже уплощены.

По прошествии 20 минут есть уже очень сильный ответ. Лично мне, не заходя так далеко, случалось наливать воду в уши, а затем вставлять сверху беруши, чтобы получилась определённая конденсация воды. Уже только от этого электроэнцефалограмма в значительной степени уплощается. Эксперимент, проведённый в Канаде, был иным. Людей помещали в большой бассейн, чтобы субъект был в состоянии гравитации, температура воды — чтобы он не передавал тепло, хорошо изученная, трубочка — чтобы он мог немного дышать, и вдобавок очки — чтобы скрыть зрительную стимуляцию. Трое, взятые на пробу группами Стэнли Джонса, кончили в психиатрической больнице, их не сумели разбудить.

Чтобы их разбудить, нужно было снова сделать слуховую стимуляцию, стимуляцию мускулатуры, но они побывали в депривации. И это очень важно. Вы знаете, что в какой-то момент делали камеры, чтобы люди достигали седьмого неба, но число самоубийц, которое было, оказалось огромным. Теперь камеры всё ещё существуют, но внутрь помещают музыку, так что это больше не камеры. Вам лучше в вашей ванне, слушая Моцарта. Но это даже очень бурная реакция.

Не так уж давно, два-три года назад, один из моих коллег, я работал по другим причинам над глубинными патологиями, поработал с лионской командой, в частности над раком. Утверждают, что есть психологические элементы, которые присутствуют у некоторых, и мои коллеги утверждали, что, может быть, помещая людей в камеры, удастся снять с них тревогу. Наоборот, тревога нарастает в огромном количестве. Я как следует попросил быть осторожными, не играть в это, хорошо зная эффекты сенсорной депривации. Их было несколько, в том числе психиатр, который сказал, что это больше не важно, что он хочет решить на нас. Я сказал ему быть осторожным.

На следующей неделе он покончил с собой. Это очень опасно. Вы все заходили для проб в заглушённую комнату. Вы больше ничего не можете делать. Вы в состоянии удушья. Это очень-очень-очень неприятно.

Я думаю, что борьба с шумом, которую мы предприняли, привела к тому, что мы оказались в состоянии нехватки реверберации. Мы находимся в помещениях, которые слишком звукоизолированы. Нам нужна реверберация. Нам нужно не преувеличивать в этом явлении. Нам нужны акустические ответы, чтобы постоянно быть живыми. Клетка Корти — это та, что приводит в работу орган Корти, который я тут схематизировал вот так.

Вы его видели чуть раньше. В общем, это орган Корти. Если мы посмотрим на него изнутри, вот как он выглядит. Посередине есть гребень, в котором будет проходить ганглий Корти, который даст улитковый нерв, аппарат, более специализированный для слуха, для анализа звуков, а тут у вас в какой-то момент вся улитка, заключённая в костной структуре, твёрдой как слоновая кость, которая является костным улитковым аппаратом. Если рассмотреть подробнее эту часть, вот она. У нас внизу базальная клетка, которая называется базилярной.

У вас тут опорные клетки, клетки, которые суть волосковые клетки, что мы видели чуть раньше, тоже погружённые в массу полисахаридов, всё так же, с маленькими включениями. У вас тут чрезвычайно омышеченная зона, а тут у вас очень тонкая мембрана, которая является мембраной Рейснера. Вся механика уха была бы связана с жидкостями, которые перемещались бы в верхней части и которые, по противодействию, заставляли бы играть базилярную мембрану, которая возбуждала бы всё целое. Это наверняка неверно. Всегда думали, что ухо устроено так, что звук входит в раковину, касается барабанной перепонки, через цепь косточек входит во внутреннее ухо, а там всё устраивается как может. Это наверняка неверно.

Есть столько невозможностей, что абсолютно необходимо найти другое решение. Иначе бы не поняли. Эта волна касается лишь нескольких клеток и даёт нам столько точности, когда спускается. Чтобы вернуться к уху, которое мы видели чуть раньше, к среднему уху, оно устроено в какой-то момент, чтобы нести две мышцы, что мы видели чуть раньше, неважно, вот они. Барабанная перепонка, что тут, будет вибрировать как мембрана, как камертон. Если вы заставите камертон жить, вы, может быть, ничего не услышите.

Если вы в какой-то момент коснётесь стола, весь стол запоёт. Если вы коснётесь хрустального бокала, он запоёт. Если барабанная перепонка начинает вибрировать, вся кость черепа запевает. Вы все уже прикладывали что-то вибрирующее к своему черепу, оно запевает. Отсюда, через костную проводимость, всё переносится во внутреннее ухо. Мышца, напрягающая барабанную перепонку, устроена так, чтобы регулировать натяжение перепонки и слушать то, что хочется.

Если звук слишком слаб, пластинка, что там, вся барабанная перепонка не вибрирует, вибрирует только нижняя часть, треть нижней части, как резонирующая мембрана. И в этот момент вибрирующая кость пошлёт информацию во внутреннее ухо, каковое благодаря стременной мышце будет играть как амортизатор. Если слишком много шума, амортизатор сыграет. И в сущности, все волны, которые мы видели, это цитируется в частности Бекеши, который защищал эту теорию, возбуждается наружная часть кости. Вся эта часть начнёт раскрываться, в частности тут, это кость. И тут у нас в какой-то момент эта мембрана, которая сыграет как мембрана и которая возбудит наружные клетки, затем внутренние, но с точностью до частоты.

Иначе говоря, звук коснётся улитки, немного как параболоид вращения, который погружают в шум. Низкие звуки располагаются, с одной стороны, к нижней части, к нижней области. У вас в какой-то момент есть изочастотный анализ в зависимости от параллелей, как эта парабола. А затем, чтобы увеличить поверхность анализа, у вас есть разрез в апельсиновую корку под углом 2,5°, что как раз и делает улитка. Есть пересечение изочастотного анализа по бокам с улитковой рампой, которая прогрессивна, которая является местом возбуждения шумов. Раз у вас есть этот анализ, если шум совсем слаб, он сыграет тут, на наружной части, и у нас будет восприятие шума.

Если он сильнее, тут будет вращение жидкостей, а если он очень-очень силён, рискуя сорвать что-то, что издаёт слишком сильные шумы, у вас в какой-то момент есть возбуждение такое, что тут образуется вихрь, который даст по противодействию игру на подножной пластинке стремечка, которая тотчас амортизирует шум, чтобы ухо не было разрушено. Чем больше стремечко играет, тем больше это может играть. Для тех, кто занимается ушами, это объясняет многое. Возьмём тонкий анализ, почти частота за частотой, во всяком случае 3 на 1000, что огромно. Это объясняет также костную проводимость. Есть много способов её понять.

На самом деле мы животные с костной проводимостью, и благодаря среднему уху человек пришёл к тому, чтобы преобразовать водную, водяную компетенцию — то, что он слышал в воде вначале. Весь аппарат тоже водный, и в жидкости он имеет способность согласовывать воздушные сопротивления. И наконец, ещё один важный элемент, это позволяет нам понять, помимо костной проводимости, которая обретает смысл в какой-то момент, мы лишь животные с костной проводимостью, это позволяет нам также понять, что у нас столько возможностей перевоспитания, изменения, а также эффекты маскировки. Если вы пропустите очень сильный шум в низких частотах, тотчас весь звуковой спектр, который вы слышали, исчезает. Наоборот, если звук очень-очень силён в высоких частотах, но без низких, он амортизируется. У нас нет никакого объяснения эффектов маскировки, если не пройти через теорию вроде этой.

Это гипотеза, которую я выдвигаю. Но правда, что если каждый даст свою, мы, может быть, к чему-нибудь придём. В любом случае, нынешние теории завели всех в тупик, и все ученики Бекеши заблокированы, в частности у Бранденбурга. Так как же это происходит на уровне мозга? Прежде чем добраться до мозга, я снова беру клетку Корти, вот она. Вы её хорошо знаете.

Вот тут её ядро, её митохондрии в массе, её реснички. И вот уже судьба этой клетки. Я сказал вам чуть раньше, что если она теряла митохондрии и оставляла только волосок, мы находим перо и волоски. Это тоже имплантированные инородные тела. Но если теперь потерять волосок и сохранить митохондрии и ядро, мы получим все сенсорные органы кожи, мышц и суставов. Иначе говоря, человек, я думаю, тут видишь все сенсорные аппараты, которые находишь.

Мы увидим основные волны, и человек всегда воздвигается как ухо целиком. Он чувствителен ко всему, и любой звук затронет не только ухо, но всё тело. Ещё один элемент, который я вам приношу и который весьма значителен относительно уха, чтобы показать важность, которую оно имеет: оно первый орган, который завершается. Тут у нас двигательные корешки. Это миелинизации. Когда мозг начинает становиться функциональным.

А там мы во внутриутробной жизни. Ухо полностью завершено к 4,5 месяцам внутриутробной жизни. Оно становится операциональным с пятого с половиной месяца, когда рождаешься, а мозговая зона, отвечающая уху, завершается к рождению. Это единственный орган, который завершён. Но весь акустический аппарат, который будет там, вот он. Он завершён гораздо раньше.

Тогда как там он приходит гораздо позже. Люди, которые молоды тут, мозг полностью завершается в своих ассоциативных волокнах к 42 годам. Как только говорят «язык», есть латеральность. А латеральность — это колоссальная, плохо определённая проблема. Все животные практически билатеральны, как только начали ходить. Но билатеральность не влечёт за собой асимметрии.

Асимметричны практически только млекопитающие. Беспозвоночные практически всегда симметричны. Вот. Это правда. Если взять кольчатого червя, например, видишь, что нет асимметрии. Это характеристика.

Есть нечто ещё более замечательное. Каждый сегмент, каждый метамер воспроизводит другой. Но беспозвоночные животные, которые асимметричны, это двустворчатые. У вас есть ганглий, который представляет голову. Тут — нога. А там — висцеральный ганглий.

Они асимметричны. Это единственный случай, который можно найти. Зато когда смотришь сюда, так же, у вас есть примитивные ракообразные. У вас тут гусеница. Видишь животных, которые перемещаются фронтально. Там — пчела.

А там — водяные черви. Это важный вопрос. Когда началась асимметрия? Я думаю, что она началась, когда эволюционировал мозг, в частности с рептилиями. Я даю вам тут примерно прогрессию. Наверху у вас минога.

Эта — риноцефалическая часть. Это обоняние играет больше всего, как у рыб. Мозг не очень развит. Сейчас увидим увеличение. Это акула. Там мы придём к лягушке, к аллигатору.

У человека мозг будет становиться всё более и более сложным. Снова отправляемся снизу. Вот у человека. И тут есть латеральность. Латеральность, я думаю, это явление перемещения и зрения. Первые, кому довелось перемещаться, были в какой-то момент животные вроде змеи.

У змеи есть обязанность в какой-то момент продвигаться. Она устроена немного так же убого, как мы. Чтобы продвигаться, она вынуждена идти к объекту. Если она видит этот объект, она не может спроецировать его наружу. Возьмём боковое зрение тела. Это позволит мне лучше увидеть.

Предположим, что это глаз змеи. Если я смотрю прямо, предположим, что объект там, змея затопит обе свои сетчатки вот таким образом. Видишь тут, что эта часть спроецируется. Поместим тут объект. Увидим, что весь объект в какой-то момент затопит её противоположный мозг, или, как тут, он затопит эту часть с двух сторон, а оттуда другую половину с другой стороны, и через противоположную сторону. Иначе говоря, в этот момент, чтобы информацию, приходящую к этому бугорку, что тут, к подушке, в таламусе, что там, она пошлёт информацию своему мозговому образу, а оттуда пошлёт информацию двигательной части, что тут, чтобы можно было перемещаться.

Иначе говоря, каждый раз, когда есть объект, животное вынуждено перемещаться наоборот тому, что оно собирается делать. Автоматически, чтобы было перекрещивание двигательного пучка. Не знаю, понятно ли я объясняю: животное не может продвигаться по прямой линии, оно увидело что-то, оно вынуждено перемещаться, как делает змея, извиваясь. Оно вынуждено напрягать мышцы противоположной стороны от своего зрения. И тут есть в какой-то момент латеральность, которая осуществляется на мышечном плане. Иначе говоря, всё, что практически двигательно, всегда не латерализовано или очень мало.

Зато то, что есть команда, вынуждено быть автоматизировано, чтобы можно было идти к объекту. Это очень архаичная вещь, которая потребует кучу муштры. Но нет дифференциации. Когда говорят «латеральность», её тут вовсе нет. Есть просто асимметричная билатеральность системы. А затем, когда речь пойдёт о нас, латеральность означает, что тотчас будет директивность с двух сторон.

На уровне уха, когда входишь в язык, появляется другая латеральность. Язык навязывает нам своё присутствие и делает из нашего тела совокупность трёх осей: одна задаёт вертикальность, другая делает лево-право, а третья делает заднепереднюю ось. И в этот момент мы вынуждены иметь одну сторону, которая будет дифференцироваться. И в частности в языке это всегда правая сторона. Правое ухо — ведущее. И время от времени левое ухо может взять доминирование, но оно при этом никогда не является ведущим.

Один из примеров, который я могу вам дать: если вы возьмёте левшу, сколь бы подтверждённым он ни был, если вы поиграете на его правом ухе, если вы научите его подавать голос правым ухом, он быстро перейдёт и станет правшой. Так что левшей нет. Думали, что мозг в какой-то момент используется со стороны. Он мог быть инвертирован у левшей. Нет, он плохо используется у левши. Происходит огромная потеря компенсации.

Но если вы научите левшу воспринимать только с правой стороны, он перейдёт и получит огромное облегчение в своей включённости, в своей памяти, в своей концентрации и в своей креативности. Левша рискует время от времени быть заблокированным на этом уровне и особенно в вербализации. Дело… Есть несколько животных. Есть такие, что латерализованы, в частности канарейки. Канарейка латерализована для пения.

Они вынуждены себя контролировать. В противоположность нам, у них левое ухо доминирующее. Оно принимает гомолатеральные голоса. У неё нет гортани. Она поёт раздвоением. Есть раздвоение между двумя бронхами.

Её свисток позволит ей себя контролировать. Но она вынуждена. Если вы сделаете её глухой, она больше не сможет петь. А животные типа… лягушка, что мы видели чуть раньше, не имеет латеральности. И всё же она поёт.

Но у неё есть обязанность — петь при постоянной температуре. Если вы поместите её при 18 градусах, она поёт круглый год. Но её ухо ей не позволяет. Ухо очень-очень хрупкое, потому что оно периферическое. Тогда как человеческое ухо очень глубокое, чрезвычайно васкуляризованное, чтобы всегда иметь одну и ту же температуру. Лягушка зависит от тепла.

Она будет петь только летом. Но, опять же, в вашей ванной она будет петь круглый год. Язык был впервые локализован в мозге в 1861 году Брока́. До него хорошо понимали, что мозг имеет к этому какое-то отношение, но это было не очень хорошо определено. У Брока́ в его отделении — он был молодым хирургом в Бисетре — и у Брока́ около 15 апреля 1861 года появился больной, гемиплегик, утративший язык. Но он был гемиплегиком давно и, стало быть, без языка давно.

Он попал не потому, что был гемиплегиком, поскольку сам Брока́ был хирургом, а его прислало терапевтическое отделение. Он поступил с абсцессом, тотальным фрагментом. Это была болезнь, которой больше не существует благодаря антибиотикам, но человек имел абсцесс от одного конца тела до другого, с правой стороны. Что поразило Брока́, который был фантастическим клиницистом, так это то, что этот субъект не страдал. Стало быть, было поражение сенсорных пучков. С механической стороны он ничего не смог сделать, поскольку больной скончался три дня спустя.

Но он успел его обследовать, и успел прежде всего попытаться увидеть, что было на плане языка. Удивительно, что врачи, видевшие его раньше, об этом не подумали. Он начал его расспрашивать и обнаружил, что этот человек понимал, но был ли он способен выразить. Разве что когда он был очень разгневан. Он говорил уже только одно: он говорил «имя Божье, имя Божье», он не умел иначе гневаться, это всё, что удалось из него извлечь. Он вскрыл его череп.

Он ввёл патологоанатомию, которой до него не существовало, и обнаружил, что у этого субъекта было повреждение в зоне, которая была там, тут, и которая с тех пор называется зоной Брока́. Он увидел, что это была зона языка. Эта зона была определена гораздо точнее. Сейчас её хорошо знают. Это зона, где располагается, благодаря Пенфилду, вся эта зона. Мышцы гортани, мышцы языка, все мышцы лица, среди которых две мышцы уха, лошадь, большой и указательный пальцы правой руки, другие пальцы, тут у вас рука, тут у вас туловище, а сзади нога.

Вся часть мышечной команды находится на этом уровне. Опять же, нет рефлексии о нашем мозге, тогда как Брока́ пытался думать, что повреждение должно находиться с левой стороны, и он подумал о перекрёстной системе. Это не так уж старо, в сущности. Его идея состояла в том, чтобы попытаться найти левшу, который представлял бы образ с другой стороны. И всю свою жизнь он искал. В 1863 году он опубликовал другие случаи, пять дополнительных случаев, а в 1865 году — восемь дополнительных случаев.

Это в какой-то момент подняло целую бурю. Потому что вот уже около сотни лет, не совсем, 70 лет, нет разумной рефлексии в мозге. Особенно с 1808 года Галль говорил о языке, в частности о шишках на черепе, ведь вы помните френологию. Галль — это австриец, который нашёл, что у черепа есть локализации в мозге, но был, может быть, немного избыточен, находя, что то-то — определённая зона, и от него осталась только шишка математики, если хотите. Полагая, что в какой-то момент то, что внутри, должно играть на внешнем. Это интересно: если однажды вам повезёт найти труды Галля, их надо читать.

Он был читаем, потому что он всё нашёл, но всегда находил вещи, которые довольно забавны. И я думаю, что он считает, что всё нашёл, потому что прячет свои источники. Древние, в философии Моисея, уже умели распознавать череп, уже умели знать наклонности, всё же 7000 лет назад, и потому я думаю, что он нашёл источники там, но скрыл их. Что интересно, например, так это то, что у всех мужчин-певцов есть гребень тут, очень-очень сильный под этим углом, под глазницей. У всех великих музыкантов у вас есть тот же гребень. Он составил кучу подобных соответствий, которые всегда забавно видеть, это существовало.

Мне всегда говорили, что вся Франция дралась, потому что его в какой-то момент изгнали из Австрии из-за его идей. Он приехал во Францию, и он внёс выражение Бертье, который принёс это решение, и очень-очень крупный врач, который смог купить то, что он делал, которого звали тогда Буйо, Буйо подумал, что это гениальная идея, и захотел его защищать. Буйо чуть не потерял своё место, все дрались, вплоть до момента, когда Брока́ вытащил это дело, которое всё вновь подняло. Это было не так легко. Тотчас явился Труссо, который в ту эпоху был великим врачом того же уровня, что и Брока́, и то, что он называл «фения», а не «фазия». Он находил, что название неправильно, и потому назвал это «фазией».

Для него это была не механическая болезнь, это была болезнь по сути поражённого ума. Для него это был кто-то, кто потерял ум и больше не выражался. До сих пор люди дерутся, чтобы узнать, механическая это болезнь или нет, мы всё ещё немного на этом. Последователи Труссо, это в частности Флёри, Хок и особенно Финкельнбург, склонялись к мысли, что фазия — это лишь символическая болезнь, то есть субъект больше не способен лингвистически приложить слово к символу. Зато люди, которые были на стороне Брока́, в частности англичане, Чарльтон Бастиан — Чарльтон Бастиан был фантастическим человеком, который открыл всё, что было в мозге, ни разу его не вскрыв. Только по клинике он пришёл к тому, что увидел, что были зоны, у которых тут была очень важная зона, тут, подлежащая, это была зона, на которую должна проецироваться слуховая память.

И он сделал из неё даже больше, чем слуховую память, он сделал из неё зону именующей памяти. Иначе говоря, ничто не могло быть названо, ничто не может быть удержано, что не проходит через эту зону. Позже пришли немного дальше, узнав, что было три зоны: одна центральная, это тут, другая, где распознают зоны, нужно, чтобы они уже были запасены, и третья, тут, гораздо более важная, она нарочно красная, двигательная, тут, это зона запаса слов. Этот запас слов интересен тем, что эта зона будет проецироваться под всё тело. Память не в мозге, она во всём теле, но в ту эпоху об этом ничего не знали. Каждый раз, когда вы что-то помещаете, каждый раз, когда вы ассоциируете с языком движение, вы это значительно чувствуете.

Есть тотальная стыковка всего тела. И ещё одна вещь, которая интересна, в этой зоне, я к ней возвращаюсь. Если вы читаете древних, вы увидите, что у Аристотеля, у Цицерона, когда он даёт все ключи, чтобы хорошо говорить, все ключи, чтобы быть свободным, он всё время показывает движение, которое нужно сделать рукой, правой рукой, но и левой, у вас в какой-то момент всегда есть символика, которая будет ассоциироваться, и для Цицерона немыслимо, чтобы субъект говорил с пустыми руками, с бумажкой в руке. Абсолютно необходимо было, чтобы он всё интегрировал, и он хорошо показывает, что в какой-то момент даже то, что он называет vultus, vultus — это подвижность всего лица. Нужно, чтобы лицо имело в какой-то момент целый подход. Мы только это и делаем.

Когда смотришь, как субъект будет говорить, смотришь, какое ухо он нам предлагает, как ты будешь состязаться с ним его правым ухом, и какая сторона лица будет играть. Вы знаете, что хорошие говоруны говорят правой стороной. У вас всех два уха, два глаза и две ноздри, но у вас два рта, на случай, если вы вдруг забыли. Так вот, хорошие говоруны говорят ухом. Правый рот, тогда как плохие говоруны переходят на другую сторону. А когда вы колеблетесь, так вот, вы путаетесь между двумя, отсюда элементы, которые появляются, или отсюда, в какой-то момент, трудности.

И другая вещь, которая важна: если эта зона связана с лицом, видите, большой и указательный пальцы правой руки. И когда вы захотите говорить, когда вы захотите в какой-то момент усилить ваш голос, ваш потенциал, когда вам надо что-то удержать, читайте, поднеся руку вот так, как будто там микрофон. Ваш голос засветится. Губы чуть-чуть вытягиваются. Это как раз противодействие и память, которая значительно увеличивается. Каждый раз, когда вы будете что-то учить, скажите это два-три раза вслух, и вы это запасёте.

Это не явление реверберации. Если вы поднесёте левую руку, не работает. Наоборот, хуже. Если наденете перчатку, не работает. Это действительно явление кожного рефлекса, без шуток. Другая вещь, которая тоже важна: у нас есть крошечная зона, которая является зоной туловища.

У нас есть огромное понятие о лице, огромное понятие о лице, о большом пальце, об указательном пальце, это важно, это всё письмо. У нас есть рука, которая хорошо осведомлена, но спина: если бы я попросил каждого здесь нарисовать свою спину, так вот, вы уже давно с ней живёте, способны ли вы увидеть себя со спины? Спину мы не знаем. У нас нет ориентира. Люди идут заниматься йогой, дети — гимнастикой, они занимаются чем угодно, но у всех болит спина из-за этого. Мы не знаем, как управиться с этой информацией.

Я могу вам дать представление, если хотите, чтобы суметь ею управиться, это легко. То, что удерживает оба плеча, это вся мускулатура, которая в какой-то момент цепляется в нижней части к крестцу. У вас все спинные мышцы держат вот так. Есть нечто вроде треугольника, который делает, что в какой-то момент, если вы уже подумаете об этом треугольнике, вы будете довольно прямы. У вас уже будет удача иметь понятие о задней стороне. Второй треугольник, который делает, что два бедра, которые тут, так вот, помните, что они удерживаются целой мускулатурой, которая в какой-то момент цепляется к затылочному бугру.

Вмешательство этих двух треугольников, что является чем-то символически очень сильным, так вот, показывает нам как раз, что есть в какой-то момент интеграция образа в себе, и ваша спина рискует хорошо угаснуть. Зелёный, в общем, и у учеников тоже, есть, стало быть, Чарльтон Бастиан, а затем немцы, Куссмауль и Вернике. Вернике нашёл, что эта зона была зоной глухоты. В сущности, теперь, когда у нас больше дистанции, мы знаем, что есть столько проблем афазии, сколько случаев и сколько индивидов, это гораздо сложнее. И тут смотрели зоны, прежде на поверхности, теперь мы знаем, что есть подкорковые зоны, есть все уровни, можно иметь 1000 форм трудностей. Зато, и тут я отвечаю на вопросы, которые мне задали, меня спросили, есть ли у нас действие на подобные вещи.

Так вот, мозг — обладатель 15 миллиардов клеток. Эти 15 миллиардов клеток, каждая из них, как говорят, благодаря этим цепочкам ДНК, была бы способна интегрировать вселенную. Видите, что мы накопили: 15 миллиардов клеток — немного. Что означает, что мы вовсе не используем наш потенциал целиком. Когда происходит несчастье вроде афазии, так вот, можно было бы подумать, что в какой-то момент, в зависимости от клиники, половина мозга потеряна. Действительно, есть половина тела, которая больше не двигается, есть язык, который ушёл, и можно было бы подумать, что всё нарушено.

Когда вы их реактивируете, когда вы их запускаете, так вот, у вас есть сюрпризы. Мы пришли к тому, чтобы видеть много гемиплегиков, и прежде их видели много, потому что больницы ими не занимались. Теперь ими занялись вот уже лет двадцать, делая немного, мы вновь находим их в природе, и у нас есть огромное действие. Когда запускаешь афазика, какой бы заблокированный он ни был гемиплегик с огромными контрактурами, первое — мускулатура возобновляет свой путь с болями вновь заселяющегося, мы вновь заселяем это тело, и видишь, как глаза вновь отправляются в путь, и кое-что останется. Останется повреждение, но действительно окончательное повреждение. Может быть, повреждение тут, может быть, другое тут, но всё остальное восстанавливается.

Я думаю, что когда есть мозговая буря такая сильная, как при гемиплегии, правда, что тело остаётся застывшим, правда, что есть нечто, но правда, что где-то есть революция, а всё остальное остаётся застывшим. Если бы в Париже произошла революция, даже в Марселе мы, без сомнения, в какой-то момент были бы немного оторопевшими. Так вот, это так же: если вновь запустить всё, что было застывшим, видишь, как вновь отправляются в путь все системы, и часто можно иметь восстановления, даже на плане языка. Есть вещи, которые скрыты, есть вещи, которые никогда не произнесутся, но есть вмешательства на психологическом плане, и чем дальше я продвигаюсь, тем больше я убеждён, что афазия в частности — это проблема психологии. Бедный Брока́ стал жертвой своего открытия, поскольку люди ополчились на него, в частности Пьер Мари, чтобы найти, что он был неправ, и этот мозг Брабельборна, тот, о котором я вам говорил чуть раньше, его первый пациент, был в какой-то момент сдан на медицинский факультет, был в какой-то момент извлечён из своей банки, разрезан на маленькие кружочки, чтобы показать, что Брока́ был неправ. Бедный Брока́, он умер.

Ни к чему иметь открытия такого рода. Но всё же, и однако кто-то пытался примирить людей, и вы увидите в языке, это распространено. Это некто по имени Байарже. Байарже, тогда как все дрались, Труссо с одной стороны и славный Брока́ с другой, в Антропологическом обществе и в Антропологической школе, была кафедра Брока́. Я дам вам деталь, которую я пережил, и однажды я излагал на этом курсе, у меня была очень маленькая аудитория, это всё же очень специализированно, и я излагал о правом и левом. И у меня была полная аудитория.

Я немного выпятил грудь, я подумал, что это связано с моей известностью, а потом, в конце, когда я задавал вопросы, мне задавали только политические вопросы, я ровным счётом ничего не понимал, и я не имел представления, что мог поднять такую занозу. И что самое смешное, это то, что приходили лечиться, так что у меня был определённый резонанс. Так вот, Байарже выдал нечто необыкновенное. Он попытался показать, что Труссо, который утверждал, что человек менее умён и потому имел немного возможности говорить, что Брока́ был по сути механистом, с Вернике и компанией, так вот, между двумя, он попытался показать, что они оба неправы, но оба правы. Но оба не имели крайних позиций, потому-то они и не могли договориться. Но он говорил об одной вещи, говоря, что каждое человеческое животное в какой-то момент отправляется, автоматизирует их и пойдёт ко всё более и более разработанным осознаниям жестов.

И так же, как оно отправляется от архаичных памятей, оно пойдёт ко всё более и более недавним памятям. И в какой-то момент, если бы был несчастный случай, инцидент, происходила бы регрессия явления. А славного Байарже подняли на смех, никто его не слушал. Смешно, что двадцать лет спустя Джексон, который является учителем современной психиатрии, Джексон, в течение двадцати лет, пытался говорить о том же самом, пришлось ждать 1913 года, чтобы Хед и Пик начали говорить об этих явлениях и показать, что такое регрессия. Регрессия — это кто-то, кто в какой-то момент теряет свои функции и впадает обратно в автоматизмы, что часто делают некоторые психически больные или несчастные, которых мы видим теперь нашпигованными препаратами, как автоматы, потому что они принимают такой препарат, который их полностью отключает, мозг больше не работает, они становятся добрыми антропоидами, немного улучшенными, но которые больше ничего не хранят. И в какой-то момент он ходячий, язык расположится тут, вот с этим.

Снова возьмём эту зону, немного её увеличив. У нас, стало быть, три зоны. Тут зона, куда приходят звуки. Тут вторая зона, которая является зоной распознавания звуков. А там — зона памяти. Именующая память, которая имеет ту особенность.

Дело в том, что передняя часть тут якобы является памятью музыки. Лично я думаю, что вся зона является зоной музыки. Но захотели разъединить, и всё хотят разъединить музыку и язык. Однако каждый язык — это музыка. И там прошло столько информации, что когда стимулируешь эти области, конечно, выходят слова. Но эта зона ещё не всё заняла, потому-то на этом уровне немного выходит музыка.

Но под ней, конечно, слово — это уже музыка. Это настолько сильно музыка, что если вы возьмёте английское слово, например, в этой тональности, в нём уже весь язык. Английская фраза уже внутри. Есть целая система развития. Каждый язык в какой-то момент будет растелескопировать вещи, которые уже интегрированы. Как же мы делаем, чтобы попытаться интегрировать языки?

Так вот, есть два способа. Во-первых, знать различные применения уха. У уха три возможности. У него 11 октав в целом, от 16 герц до 16 кГц, в общем. Маленькая деталь, которую я вам даю, поскольку вы в авиации, в которой я был до вас, я старший. У меня на верфях был лаборант, который был исключительным.

Он слышал до 27 000 герц. Он считал себя кем-то. И он был тем более любопытен, что заменял мне все мои аналитические приборы, потому что говорил мне: «Эй, вот 12 042 выходят». «А, это сигнал 44». Он был немного занудой. Но он был музыкален как сковорода.

Это интересно: у него был более чем абсолютный слух, более чем немузыкальный. Иначе говоря, музыка — это другое. Музыка не имеет ничего общего с возможностью так называемого абсолютного слуха. Я вижу много людей, которые страдают и едут лечиться во все уголки мира, чтобы иметь абсолютный слух. Это ни к чему не служит. В языке это тоже ни к чему не служит.

Абсолютный слух — кто-то, кто музыкант, тем лучше, он знает, всё ли стартует верно. Но что важно, чтобы быть музыкантом, это аккорд. В лингвистике это интересно. Каждая фонема — это аккорд. Это сыгранные аккорды, которые делают, что мы узнаём музыку каждого языка. Каждый язык характеризуется полосой пропускания.

У славян 11 октав в их распоряжении. Стало быть, с тем же мозгом, с их 15 миллиардами, с тем же умом, у них есть удача иметь очень открытый диафрагм и интегрировать все фонемы, которые к ним приходят. У них есть и другая удача: чтобы настроиться на слушание, которое требует времени латентности, когда я настраиваюсь слушать, я вынужден навострить ухо. Тут уже не только мышца, напрягающая барабанную перепонку, тут целая система, которая не та же во всех уголках мира. И я думаю, что есть, может быть, явление, которое само, должно быть, генетическое. Времена могут варьироваться от 5 миллисекунд до 175 миллисекунд.

Самые длинные, что я видел, это у славян, у них 175 миллисекунд плюс 11 октав. То есть у них есть всё время сделать анализ. Чем больше у тебя времени анализировать и чем больше открыт диапазон, тем дальше можно зайти. Зато испанец, у которого только октавы в нижней части, у которого вдобавок очень-очень короткое время, 5 миллисекунд, так вот, у него нет времени сделать много анализа. Всё свистящее, не запоминается. Если вы возьмёте испанскую свистящую, она очень утяжелена.

Им трудно её уловить. И если вы возьмёте, например, слова, как — я всегда беру это, потому что их легко сделать, — возьмите слово «fig» (фиговый). Посмотрите, как по-французски его произносят. «Fig» — это очень длинно. «И» длинное. «Г» длинное.

«Ф» длинное. Если я произнесу его по-английски, то тут, в высоких частотах, оно идёт от 2000 до 15 000, но с очень коротким временем латентности. Так что это «ф», которое проходит тут. «Ф» проходят там. «Ф», «г», «ш» проходят начиная отсюда. И английский заставит всё отделить, всё к высоким частотам всё время.

Если вы возьмёте, стало быть, слово «fig», мы услышим «fig». «Ф» очень короткое и всё стёрто. Если у вас испанец, который слышит только в этих зонах, так вот, у него оно исчезает. Он знает, что была свистящая. И он выдаст вам «h». «Hijo» (сын).

В какой-то момент смещение системы. И он не может этого сделать. Другой элемент: вы берёте французское слово. Это тоже легко сделать в лаборатории. Вы берёте слово «tonnelle» (беседка). «Tonnelle» по-французски.

Если вы пропустите его через английский фильтр, «т» станет почти свистящим. Не знаю, есть ли у вас в ухе канадцы, когда они говорят по-французски, они свистят. «Une tonnelle». Так вот, они кончат тем, что скажут «tuner». Потому что «о» деформируется из-за давления на «т». А когда вы пропускаете его обратно, почти наверняка, вы найдёте слово «tunnel» (туннель).

Два-три раза на сто находишь «tonnelle». Слово «tonnelle» — это слово, которое перешло в английский и вернулось к нам. С этим подходом очень хорошо понимаешь все лингвистические мутации. Согласные мутации. Согласные мутации были изучены в 1822 году Гриммом. Они были открыты в 1814 году Раском, а Брэдфордом в 1818-м.

Но эти двое написали по-датски, так что лично. Открыли, что у них в Англии не было, 50 лет спустя. На самом деле это законы Гримма. Но законы Гримма необъяснимы. Как «п» становится «т» или «д»? Как приходишь к этому с фильтрами?

Так вот, у нас есть различия. Что мобилизует фильтры? Есть только генетический фактор. Сильнее, чем фильтр, это место акустического сопротивления уголков мира. Вы, кто будет разъезжать, поскольку теперь я буду делать это в космосе, так вот, если вы поедете прогуляться в Марсель, у вас не будет той же слуховой, акустической атмосферы, что будет у вас на юге Испании или что будет у вас в Англии. Легко говорить по-английски в Англии, труднее говорить на юге Испании.

Есть среда, которая позволяет нам с вами соединиться. Конечно, моя гортань — это ваше ухо. Но это прежде всего воздух между нами двумя. Если бы в какой-то момент не было воздуха, мне было бы трудно пройти. Но если бы мы немного больше заглушили комнату, вам было бы труднее навострить ухо, и было бы уже отсоединение, и моему голосу было бы очень трудно пройти. Если вы войдёте в реверберирующую комнату, у вас больше желания петь.

В вашей ванной — это скорее романс. В какой-то момент реверберация сыграет с этой стороны. Акустическое явление тем заметнее, что звуки возвращаются к нам с трудом. Нам нужно богатство в высоких частотах тут, чтобы иметь примерно контроль над тем, что мы говорим. Если мы уходим в нижнюю часть, нам гораздо труднее. Вы знаете, что когда вы говорите, вы выпускаете в природу звуки, спектр которых довольно широк.

Все высокие частоты уходят по прямой линии. Средние уходят немного по бокам, и вы получаете только низкие. Что означает, что, во-первых, по мере того как вы говорите, если вы говорите плохо, вы делаете себя глухим. Если мы теряем понятие о высоких частотах, вы слушаете только низкие. Если вы не слушаете свой голос, это потому, что вы вдруг отрезали низкие, которые идут по бокам, и слышите только высокие. Есть голос, который всегда находишь немного гнусавым, в нос.

А затем это объясняет вам также, что в реверберирующей комнате у вас больше тонуса, и вам хочется петь. Вот, благодарю вас за ваше слушание. Я не думаю, что она целиком генетическая. Но вы не помешаете уголкам мира меняться. Вавилонизм обязателен. Эсперанто и ваша история — это ноль.

И они часто присылают мне плёнку. Я им отвечаю: очень хорошо, но вы из Румынии. Эсперанто уже не тот же самый. Во время Собора всех бенедиктинцев мира, когда у них спросили, какой язык они понимают, чтобы общаться, они сказали: нам всё равно, мы говорим на латыни. Когда они оказались в Риме, никто никого не понимал. Латынь, на которой говорит немец, или латынь, на которой говорит американец, — это разные языки.

Это то, что происходит с английским теперь. Возьмите японца, говорящего по-английски, и вы окажетесь на другой планете. Есть трудности, но нельзя сделать так, чтобы язык оставался неизменным. Американец, который уехал в Америку, как и француз, который уехал в Америку, если сделать анализ, если удаётся всё записать, мы найдём ту же модуляцию, что и у индейца, который был там раньше. Я думаю, что это огромное влияние. Чуть раньше я говорил вам о мышцах и о стременных.

Натяжение стременных не одно и то же. У англичанина, стало быть у этого уха, более срединное ухо. В этом есть преимущества: у американских индейцев гораздо более широкое лицо. Второе поколение американцев берёт то же лицо, ту же стать. Если вы сильно тянете в ширину, лицо меняется. Все мышцы лица чрезвычайно подвижны.

Природа избыточна, в частности внутреннее ухо. У него гораздо больше клеток, чем будет позже. Зато ухо потребует, чтобы вы были очень внимательны. Во внутреннем ухе у нас 15 миллиардов клеток вначале. У нас лишь несколько клеток в низких частотах. Если однажды вы поёте, вы не всегда очень точно попадаете в низких частотах.

Их трудно уловить. У нас лишь 100 клеток. В средних — 500. А в высоких — 24 000. К сожалению, как только вы делаете шум, именно там вы всё ломаете. Если вы хорошо улавливаете высокие частоты, у вас есть удача иметь вертикальность.

То, что даёт вам осанку, это всё. Есть несчастные люди, которые больше не используют эту зону. Вы преждевременно сажаете кого-то на сухой паёк, он больше не говорит, ему недостаёт общения, у него очень быстро уши как тряпки, и он теряет свой потенциал. Но если у него больше нет уха, он больше не будет стимулировать свой мозг. Мозг, смотрите, как он зажигается. Он зажигается с самого начала.

Он идёт чрезвычайно быстро. Если уметь его использовать, читать вслух, делать то, что я вам говорил, если этим пренебречь, бывает, что он теряет в весе. Он теряет 200 граммов между 40 и 60 годами. Не надо печалиться. Но если использовать то, что остаётся, это не так уж плохо. Если вы всегда формулируете вслух то, что вам надо выучить, у вас будет столько памяти, сколько захотите.

Но надо всегда иметь смелость читать вслух. Сейчас фабрикуют батальоны людей, у которых не будет ушей. Заставляют людей читать про себя с самого начала. Это абсолютно абсурдно. Они не используют эту зону и не будут иметь удачи запасать много вещей. Они будут усталыми и утомляемыми.

Одно неудобство в том, что слово «читать» (lire) происходит от «legere» на латыни. То есть собирать жатву ушами. Древние знали всё. Читать — это обязательно вслух. С того мгновения, как вы начинаете, не всё стоит того, чтобы быть прочитанным. Когда вы читаете книгу, не стоит её удерживать.

Как только у вас есть мысль для удержания, вы говорите её вслух. То, что мы делаем, это говорим её про себя, чтобы идти быстро. Но каждый раз, когда у них есть что-то для удержания, мы просим сказать это себе вслух. Они говорят это раз или два, и это запасено. Лучше поместить это в свой мозг, чем в картотеку, на которую никогда не смотришь. Это сохраняется, это не деградирует.

Одна интересная вещь: думали, что память уходит, что, по-видимому, верно, но уходят никогда не зоны памяти, уходят связи, идущие от одного центра к другому, их можно даже сфотографировать. CNRS выпустил нечто захватывающее. Видишь кого-то, кто заново начинает, видишь волокна, которые отражают, связи, которые восстанавливаются. Мы восстанавливаем связи. Так что в любой момент надо всё же отправляться в путь. Это требует много смелости.

Нужно много смелости, чтобы слушать, но её нужно много и чтобы быть счастливым. Это драматично, это абсолютно драматично. Это ещё хуже, чем беруши. Это хуже наркотика. На то есть несколько причин. Стременная мышца — это маленькая хрупкая мышца.

Если надеть плеер на голову, у которого плохие кривые с самого начала, если бы захотели иметь наушник, который шёл бы с хорошей кривой уха, это стоило бы дороже, чем сама штука, чем плеер. Во-вторых, его можно слушать немного, но не всё время. У нас есть несчастные дети, которые слушают всё громче и громче, в какой-то момент они становятся всё более глухими. Треть молодых, что являются на призывную комиссию, глухи. Это огромно. С этим ничего не поделаешь.

Они оставили эту зону, она невосстановима. Они слушают 5, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 часов. Телевидение тоже проходит в очень плохих зонах. Если слушать слишком долго телевидение, входишь в диапазон телевидения, и это плохо. Французский, конечно, основной звук всегда внизу. Это ниже, около 300.

Французский имеет полосу пропускания между 1000 и 2000. Английский тоже имеет полосу внизу. Это всегда гортанный звук, который делает всё. Но он тянет начиная с 2000. Так что он будет всё различать. Чем язык ближе к гортанному звуку, тем больше он остаётся тем, чем был.

Испанский — вы можете читать его как есть. Вы знаете испанский. Изменения почти нет. Если вы читаете английский, вам нужно взять хороший словарь. И как мы делаем, мы берём уже «Песнь о Роланде». Происходит огромное изменение.

Есть скольжение. Испанский остался со своим языком. У него 45 000 слов. У испанского 65 000. У французского 35 000. У английского 360 000.

Английский будет поглощать слова вплоть до непроизносимого. Когда он вам их говорит, он будет качать в другом месте и вынужден обновляться. До 15 000. Свистящие доходят до 15 000. Это единственный. Зато есть одна интересная вещь.

Эта зона, чтобы сказать вам, до какой степени надо читать вслух, может становиться всё сильнее, исцеляясь. Дело в том, что если вы наложите возбуждение на мозг, это тоже делалось, пока люди дрались, чтобы узнать, мозговые зоны, около 1870 года, которые нашли это явление. Сначала я нашёл их гениальными. Но потом я узнал, что они делали. Я был немного раздражён тем, что они сделали. Но всё же они брали мозги.

Они брали военнопленных. Я узнал это позже. То, что они делали, интересно: они возбуждали мозг несколькими микровольтами. И весь мозг затоплен этими микровольтами. Это проходит везде, кроме этой зоны. А если хочешь перейти из одной зоны в другую, если сделать срез тут, видишь край мозга с каждый раз тремя этажами.

Эти три этажа требуют много интенсивности, чтобы перейти из одного в другой. Потому-то и надо читать действительно очень громко. Надо действительно навострить ухо. Чтобы ответить также на ваш вопрос, заданный чуть раньше, удача в том, чтобы мы умели заставить ухо снова работать так, как оно работало в утробе. Именно там оно более открыто, именно там оно работает сильнее, именно там это легче. Именно там у нас плод.

И если вернуть людям внутриутробный слух, всё вновь отправляется в путь, и многое приводится в движение. Что забавно: когда берёшь внутриутробный слух в языках, даёшь кому-то услышать так, как он услышал бы, будь он в состоянии плода, английский или прочее. Видишь, что язык характеризуется «топ-топ-топ» или «топ-топ-топ», в зависимости от языка. Это немного как азбука Морзе. Это не та же азбука Морзе в английском, во французском или другом. И когда вы пропускаете это в течение некоторого времени, у него ещё нет языка, но он интегрировал музыку языка.

Раз он привык в конце концов, это длится лишь один день, очень быстро удаётся его сенсибилизировать. Затем ему дают слух, разворачивая всё больше и больше, и он оказывается со словами, которые умеет декодировать. Даже если он не понимает, у него есть удача видеть ритмы, слова, которые следуют, и всё. Если у него есть багаж раньше, он декодирует всё. Особенно когда о нём говорили, он говорит как англичанин или американец, когда видишь людей, которые всё чаще вынуждены уезжать за границу. Они приезжали проходить стажировки, но с большим багажом.

Это техники, которые хорошо проживают язык. С ними говорят, они мертвы. Но когда они возвращаются после своей стажировки, они всегда приходят мне сказать, что довольны, что смогли говорить на языке и его принимать. Японский — это узкая полоса, которая ограничена. Он ограничен тут и требует совершенно иного телесного образа. Это образ в ширину, когда видишь их лицо.

Японец будет всё время иначе двигать своим телом. Он всё время говорит вот так. И он ходит вот так. Во всём телесном образе, говорить по-японски — это японская динамика. Если вы пропускаете с фильтрами, вы тотчас находите противоречие, не через улитку, а через преддверие. Каждый раз, когда даёшь, именно преддверие реагирует, чтобы дать образ тела по-японски.

Это восходящий склон, который очень привязан к носу. Это постоянно. Китайский и вьетнамский. Во вьетнамском 16 тонов. В китайском их между 5 и 9. Но десенсибилизируя, это то же самое.

Ухо способно услышать всё. Мне посчастливилось пережить кое-что. Надо понимать, что должно происходить. Мне посчастливилось видеть много португальцев. Я не понимал португальский несколько лет назад. И я много работал с португальскими лингвистами.

В частности, один из моих сотрудников, который работал у меня и был лектором в коллеже. И когда он затем уехал в Мозамбик, вместо того чтобы мне писать, он присылал мне кассеты. Мне было трудно их декодировать. И я пропускал эти кассеты через испанские кривые. И я декодировал в точности всё. Португальский — это испанский, на котором говорят русским ухом.

У них 11 октав открыто. У вас очень открытое ухо у каталонцев. Каталонцы очень хорошо учат португальский. Да-да. Зато когда русский слышит португальскую речь, он останавливается. Это не тот же язык.

И наоборот. Трудно видеть, с какой лёгкостью португальцы учат языки. Это очень трудно, такое ухо. Но я могу дать вам ключ, если вас это забавляет. Не я вам его приношу, это Карузо. Карузо, который имел золотой голос, какой можно вообразить, сказочный, сквозь плохие записи той эпохи.

Так вот, я никогда не находил певца, который поднимался бы выше его голоса, несмотря на записи той эпохи. Карузо был баритоном с теноровым тембром, которому посчастливилось в какой-то момент быть ангажированным повсюду. Но он практически не мог выехать из Италии, потому что у него совсем не было в голосе. Это был баритон, но он поднимался до си-бемоль, си-натурального. И когда он наконец смог подняться на сцену, он попал туда, потому что силой пробился к двери неаполитанского театра, где шла игра. Был один славный композитор, который как раз мучился с тенором, который ничего не стоил.

И Карузо просочился и выдал несколько звуков за кулисами. У него были особенности, чтобы понять, кто это. А этот его человек был Пуччини, и то, что пытались заставить петь его человека, это была «Богема». Когда он услышал этот голос Карузо, у него даже была тяжба с тенором, которого он выставил за дверь, и он попросил Карузо петь. Но Карузо был вынужден сказать, что не может петь высокие ноты, которые там были. В «Богеме», если вы знаете партитуру, есть две высокие ноты.

Так вот, рукой Пуччини это было транспонировано. Это была пунктирная нота. Спев это, Карузо был приглашён петь, выставляя всё пунктиром. И я думаю, что надо было знать, почему такое принимают в Италии. Это абсолютно нетерпимо. Но его голос был таков, что в один прекрасный день его отправили в Америку петь в Метрополитен.

Контракт был фантастический. Он не осмелился его отклонить, но это ему не далось так уж легко. И пока другие нежились на солнце во время плавания на корабле, он был в своей каюте, пытаясь сделать все высокие ноты, какие мог, которые никогда не давал. Не знаю, не убрал ли он листок в укромное место. Но в один прекрасный день, всё в той же каюте, он испражнялся, когда корабль начал гудеть своим гудком. И он сказал себе: Боже мой, вот момент сделать высокие ноты и попробовать в полный голос.

И, прошу прощения за выражение, он выдал все высокие ноты, какие хотел. И он нашёл неврологию двух систем. Когда вы будете читать быстро, вы поступите так же. У нас два нерва. Они асимметричны. Это десятая черепная пара.

Десятая черепная пара, мимоходом, тут, ухо, наружная часть, она иннервирует барабанную перепонку и чувствительность стременной мышцы. Потому-то одним словом вы можете так сильно ранить. Есть огромные резонансы, которые могут играть на всём. И этот нерв очень важен. Сам по себе он практически весь парасимпатический. Это тот, который должен был бы работать параллельно, а на деле он почти всегда в оппозиции.

Это потому, что его нерв засорён кучей историй, отчего симпатический больше не работает. Он иннервирует через анастомоз с девятой парой. Он иннервирует слуховую трубу и глотку. Когда ребёнок не хочет идти в школу, когда у него есть некоторые опасения, у него начинается ангина. Если справа — это из-за папы, слева — из-за мамы. У вас затем, с одиннадцатой парой, ребёнок, который держится вот так.

У них у всех есть падение зрения у мальчика в момент полового созревания. В течение года он ничего не делает в школе. У него происходит падение на октаву, и его голос будет ломаться, потому что он слышит на октаву ниже. У вас затем тут сенсорная иннервация гортани. Что даёт вам меньше эмоций, ком, который поднимается и опускается. У вас двигательная часть гортани.

У вас затем пищевод, у которого нет лёгкой диалектики со своей матерью. Она может дать ему бутылочку. Он будет рвать каждый раз. Чем больше он рвёт, тем больше дают есть. Это иннервирует бронхи. Это отец бронхов.

Это иннервирует тут справа коронарную артерию. Инфаркт следует за стенокардией. В горле. Он кончается тут. Он впадает в желудок. А затем кончается, впадая в левый.

Левый сделает то же самое, кроме как на уровне гортани, где нерв пойдёт гораздо ниже. Тут под подключичной, там под аортой. Потому-то язык, который стартует, всегда двутональный. Папа, пипи, попо и так далее. Когда собака лает, это «гав-гав». Надо быть старым псом, чтобы делать просто «гав».

Но это связано с этим. Это две разницы пути. Этот будет иннервировать все элементы. Кишечник, толстую кишку, всё. И анус. Гортань напрягает тотчас.

В йоге именно этому учатся. Когда субъект хочет достичь самого сильного расслабления, всегда есть две вещи, которые сжаты, это анус и гортань. Чтобы отпустить, есть язык. Не надо пытаться упасть, чтобы успокоиться, но, отпуская анус, всё отпускается. В Южной Африке я лечил величайшего певца Южной Африки, который был великим баритоном. Когда я привёл его в форму, он говорил мне: первое правило — первые трусы.

Второе правило — вторые трусы. А великие певцы прежде всегда делали себе клизму. И впрочем, у вас умное тело. Когда есть важное дело, у вас более сильное мочеиспускание, и есть позыв, который связан с этим. Но это важно. Вы увидите в состоянии стресса, в состоянии конфликта, вы увидите, как сжато на этом уровне.

И как вы зажаты там наверху. Теперь у вас есть ключ к быстрому чтению, но правда, что это хорошо работает. Это море, которое проходит на первом этаже. Это море, которое слышишь. Наконец, она допускает, что плод слышит. И когда я сделал всё это в 1952–1953 годах, это было немного необычно.

Это всё сваливалось мне на голову. Теперь все хотят, чтобы она слышала, что она серьёзна, что у неё голос отца. Брюшная стенка защищает плод. Это через костную проводимость, через позвоночный столб матери плод осведомлён. Я думаю, что потому-то в конце своего срока он погрузит голову, её тазовую корону как корону, чтобы воспринимать и иметь динамику с морем. Так что именно она играет.

Зато если мать немка, а отец француз, я прошу каждого говорить на своём собственном языке. Потому что у ребёнка есть понятие о двух каналах сразу. И если они живут в Америке, ребёнок выучит так же хорошо американский в школе. Но каждый из родителей должен говорить на своём родном языке, потому что он говорит на нём в совершенстве. А если они хотят помочь ребёнку, пытаясь облегчить, говоря на языке жены или мужа, ребёнок будет путать два канала и будет плох в обоих языках. Еврейский язык — особый язык.

И когда, лет 30 или 40 назад, я обнаружил, что в каждой букве есть энергия. И я утверждал, что она играет на теле целиком. И в частности, например, отношение буквы к телу важно. Если вы берёте ребёнка, который начинает читать, как правило, он маленького роста, ему дают большие буквы. Он продвигается вот так. Он может, стало быть, спроецировать на свою затылочную зону этот образ, который вновь спроецируется на его тело.

Если же он не смог научиться читать, у него будет неудобство расти с буквами, которые становятся всё меньше и меньше. Так что я был убеждён, что буквы имеют проекцию на тело. И с Карлосом Суаресом, до Карлоса Суареса, я сделал фотографии и попросил кого-то, кто хорошо говорит на иврите, в какой-то момент помочь мне произносить как надо. И мне посчастливилось наткнуться на раввина, который мог читать мне свою Каббалу как хотел. И он начал произносить мне «Алеф, Алеф, Алеф». Это начинается так.

И он тут же сел, потому что увидел на катодной трубке «Алеф» таким, каким он его произнёс. Это интересно, стало быть, я был совершенно прав. Это была сенсорная образность, которую он должен был… Чувствовал ли он её через кожу, через тело, через что угодно? Он воспроизвёл то, что читал. И мой славный раввин не захотел идти дальше, потому что я был дьявольским, я нашёл устройство, которое расшифровывало, и я больше ничего не увидел.

Вплоть до момента, когда я увидел Карлоса Суареса, который был дьяволистом, но который нашёл этот элемент, что я возвестил, и который пришёл посмотреть, можно ли пойти дальше. Так вот, у него было неудобство в том, что сам он был не из Израиля, он был египтянином, стало быть с акцентом. Но он отправился в путь, и что самое интересное, когда он начал произносить свои буквы, мы взяли «Алеф», мы нашли то же самое, немного менее красиво, потому что он был с акцентом. Это идёт гораздо дальше, чем наше ухо может определить. Но когда он произнёс «Бейт», то есть вторую букву, произошло нечто очень любопытное. К счастью, нас было несколько, я даже смог это сфотографировать, нас было пятеро.

Были его жена, была моя супруга, был лаборант и Карлос Суарес. Когда он сказал «Бейт», его фото вышло на катодной трубке. Во время Каббалы, что странно, тем более что они не привыкли к Каббале, это, стало быть, латеральное толкование Пятикнижия, первой книги Библии. Каббала лучше, чем то, что осуществлено человеком, достигшим определённого плана. Когда он говорит «Бейт», это свой собственный образ он проецирует. «Бейт» означает открытие, рот, всё.

Он тоже сделал так, что я подбадривал идти до конца. Я больше не хотел продвигаться вовсе. Я сделал все фотографии. С тех пор я много работал над энергией. Что мне интересно видеть, так это то, что в сущности, в любой момент, это энергии, которые имеют также символическую ценность. Я думаю, что величайшая лингвистическая книга, которую никогда не отложат, это Библия.

Она — всё. Музыкальное ухо — это совершенное ухо. Это то самое ухо, с восходящей кривой в 6 децибел на октаву. Если она чуть более выражена вот так, я буду тенором или скрипачом. Немного между двумя — я буду виолончелистом или баритоном. А если я тут, я бас.

Но нужно по меньшей мере это восхождение. Если тут у меня есть изъян, я буду петь фальшиво. Я люблю музыку, но поют фальшиво и поют некрасиво. Интерес в том, что это связано с мышцами, с напрягателями, с мышцей, напрягающей барабанную перепонку, и со стременными. Эта зона — это молоточек. Эта — стремечко.

Перевоспитывая обе, мы позволяем людям слышать верно и воспроизводить верно. Опять же, память, которая располагается в этой области, должна в любой момент поддерживаться. Вы не можете хорошо поместить память, если вы всё время не отправляетесь в путь. Я могу привести вам пример, который проживаю: у меня есть друг в Нормандии, 85 лет. У него абсолютно феноменальная память. И меня забавляет видеть, как он её поддерживает.

Он довольно стар, живёт примерно в сорока километрах от нас, и я заезжаю за ним практически каждое воскресенье, потому что он был очень-очень болен. Я думаю, что мы оказываем большую помощь, навещая его, привозя его. Он приходит обедать с нами, я делаю поездку туда-обратно. Каждый раз, когда я делаю поездку туда-обратно, каждые 40 метров он говорит мне: «Эй, это такая-то будка». А когда вы будете одни, думайте о своём голосе. Я думаю, что идеал — это чтобы вы продолжали учить не один язык, а все языки Европы.

Это гораздо легче, чем вы думаете. Первый язык труден, второй становится очень лёгким, а потом вы говорите на языках как хотите. Надо иметь смелость говорить плохо. Вот ключ, который я могу вам дать. Мой родной язык — итальянский. Я говорил на ниццком диалекте и на итальянском до 11 лет.

Я приехал в Париж, я не говорил. Одна вещь меня спасла: у меня была своего рода склонность к чтению вслух. Я помню, как ещё выкрикивал кое-что по-французски, что мне надо было сделать, в моей ванной и на кухне. Надо попытаться их в себя интегрировать. Потом я сделал как все остальные, я попытался выучить английский, без большого успеха. А затем я потерял итальянский, по сути опираясь на французский.

Я много жил в испанской среде. Я выучил испанский без всякого. Тут у меня хватило смелости сказать себе: очень хорошо, я заговорил по-испански очень быстро, и по-каталонски. Каталонский я хорошо пойму, это ниццкий. В один прекрасный день надо было сделать много лекций в Италии, я решил, я, который больше не говорил по-итальянски, тогда как у меня было много итальянцев на консультации, сказать себе: я говорю по-итальянски, я вновь обрету мой итальянский. Это интересно, прошло 40 лет, как я на нём не говорил.

Он вернулся тотчас. Но тут же я разблокировал мой английский. Это интересно, мне было трудно это делать. Я заговорил по-английски быстро. Я думаю, что с того мгновения, как вы разблокируетесь, надо иметь смелость. Чтобы вас понимали и чтобы вы понимали.

Вы прыгаете в воду, и потом это входит тотчас. Не надо иметь торможения. Я думаю, что удача того, что мы приносим, в том, что это снимает эти торможения. Зато при воспитании, как его делают, уже только с этим, вы видели, время от времени, ребёнку уже трудно справиться со своими буквами. Ему трудно разобраться со своей фонетикой. Его учат только фонетике.

Это в самом деле алфавит, у которого больше нет конца. Можно подумать, что это санскрит с 72 запорами. Он не выпутывается и отказывается. Смелость — это сказать ребёнку идти вперёд. В каком-то смысле мы всегда дети по отношению к языку, к которому вы приступаете. Не «барагбини» или «барагбини», но очень быстро, со смелостью это делать, вы будете интегрировать очень быстро.