Головокружения

Двуязычная лекция: Альфред Томатис говорит по-французски, переводчик синхронно переводит на английский. Французская транскрипция ниже была восстановлена по переводу (поскольку оригинальный голос Томатиса частично заглушён), затем вычитана; возможны некоторые приближения. Она служит исходным эталоном для будущих переводов.

Часть 1

Надо признать, что речь идёт о синдроме, описанном впервые французским врачом по имени Проспер Меньер. Он описал этот довольно катаклизмический синдром с его знаками и симптомами: сперва боль или головокружение, затем известная глухота. В ту эпоху этот синдром можно было объяснить лишь кровоизлиянием. Только к концу прошлого века его начали понимать в терминах работы внутреннего уха. Когда возникает этот синдром, наблюдают порой также тошноту и нистагм. Тот, кто действительно перенёс приступ, обыкновенно имеет одностороннее поражение, но оно может и распространиться.

Как его распознают по знакам, которые мы описали? Могут быть головокружения, может быть ощущение лёгкости, и одновременно можно ожидать головных болей. Это явления, обусловленные внутренним давлением. Как только подозревают синдром и получают его подтверждение, одно из того, что можно сделать, — сыграть на осмосе: в некоторых случаях используют солевой раствор, чтобы уменьшить давление. У вас есть вестибулярный аппарат; в середине находятся мешочек, затем улитка, а в основании весь этот ансамбль заключён в очень-очень прочную костную оболочку. Тот, у кого синдром Меньера, если его наблюдать, не находится в слушании: у него застывшая мускулатура лица, словно он не хочет слушать.

При этом синдроме обыкновенно находят заранее напряжённую мускулатуру лица и челюстей. Пока это остаётся на этом уровне, это как нервный тик. Но существуют очень важные связи к мышце стремечка и к жидкостям. То, о чём мы здесь говорим, — это суммарный итог всех внутренних возбуждений уха. Жидкости присутствуют всегда, они постоянно перемещаются в одну и в другую сторону. Что не в порядке на уровне стремечка, как мы видели, — то, что оно играет роль амортизатора и регулятора равновесия.

Лабиринт может быть поражён, например, настоящим кровоизлиянием, которое его разрушает, или резкой атакой системы, как вирусная инфекция. Тогда у вас может быть головокружение. У вас может быть головокружение на одном ухе, тогда как другое продолжает хорошо работать. Это раздражение слизистой является тому причиной. В известный момент слизистые перемешиваются в одну и в другую сторону. Возникает раздражение.

Даже когда есть дренаж, речь идёт о типе функционального раздражения, нерегулируемого. Я сам пришёл к синдрому Меньера от другого случая, который также имел этот синдром. Я решил пойти вперёд и заинтересоваться другой, слуховой стороной, сказав себе, что аспект Меньера не может лечиться так, как это делали. Мне говорили, что головокружение, или позже шум в ушах… но немного позже замечают, что его можно преодолеть в 60–70 % случаев, и что в 50–60 % случаев можно восстановить. В некоторых случаях, быть может, не удастся восстановить потерю слуха, но в большинстве случаев это удаётся.

Как поступают, чтобы обследовать того, кто переживает такого рода кризис? Прежде всего вы помещаетесь прямо лицом к испытуемому. Вы просите его следить глазами за вашим пальцем, не поворачивая головы, в одну сторону, затем в другую. Испытуемый не должен испытывать трудности: тогда видно, что глаз перемещается, оба глаза параллельно, из стороны в сторону, плавным и непрерывным скольжением. Именно на крайних точках можно наблюдать признаки лёгкого рывка в движении. При синдроме Меньера, стоит немного повернуть в сторону, уже наблюдаются рывки.

Затем испытуемого вновь берут и можно вызвать некоторые из вестибулярных явлений, те, что вызывают впечатление, будто комната вращается. Так можно различить, какой полукружный канал затронут, в частности на уровне двух верхних каналов. Если здесь есть расстройство, глаза не вращаются правильно по кругу. Доктор настаивает ещё на этом пункте: надо убедиться в целостности зрения, а не чего-то другого. Затем испытуемого просят смотреть на кончик своего носа. При головокружении Меньера существует внутренний нистагм, тогда как в норме испытуемый должен мочь сводить глаза к носу.

Затем можно перейти к небольшим тестам. Один состоит просто в быстрых движениях рук: при адиадохокинезе, дисбалансе или затруднении вы констатируете, что одна рука работает очень-очень быстро, тогда как другая рассинхронизирована. Тогда играют в так называемое «голубь летит», эту маленькую игру, в которую играют дети. Для этого упражнения испытуемому закрывают глаза и просят коснуться своего правого колена. При головокружении, при синдроме Меньера, вы увидите, что это невозможно. Затем ему закрывают глаза и просят коснуться разных точек.

Сперва смотрят с одной стороны: если это Меньер, это невозможно. То же делают с другой стороны. Затем испытуемого просят коснуться пальца обследующего. Ему дают проделать это раз или два с открытыми глазами, затем просят закрыть глаза, справа, слева, накрест. Если есть головокружение, и здесь пространственная ориентация нарушена, и палец промахивается мимо цели. Затем испытуемого просят закрыть глаза и просят толкать: он не двигается, удерживает свою позицию.

Если есть настоящее головокружение, он будет иметь склонность падать в одну или в другую сторону, в зависимости от стороны, которая в беспорядке. Для пробы Ромберга испытуемого просят, с открытыми глазами, установить хорошее равновесие, затем просят закрыть глаза — держа ваши руки вокруг него, чтобы он не упал в ту или иную сторону. И здесь, если есть синдром Меньера, испытуемый упадёт в ту сторону. Если вы констатируете колебание, признак, но не можете достаточно стимулировать явление, вы просите испытуемого, с открытыми глазами, пойти дальше, чтобы узнать, какой полукружный канал поражён. Вы заставляете его повернуть голову, он вновь открывает глаза и падает: в зависимости от стороны, в которую вы его повернули, он упадёт влево или вправо, вперёд или назад, что позволяет ещё более тонкий дифференциальный диагноз. Вот вестибулярное обследование, которое психолог вполне может провести, ибо здесь очень мало физического контакта с клиентом — можно даже провести его вообще без всякого контакта.

— Будем следить за синдромом Меньера. У меня вопрос: можно ли в некоторых случаях ожидать, что дела ухудшатся, прежде чем улучшиться? Возможно ли, что у человека будет больше головокружений? Не надо идти слишком быстро. Поступают четыре раза в день, соблюдая всю чувствительность. Самое важное — чтобы это не ухудшалось, но прежде всего чтобы продвигаться медленно: начинают с одного сеанса в день, потом двух сеансов, потом трёх сеансов, чтобы дела не развивались слишком быстро.

Одна очень полезная вещь: если вы делаете четыре или пять сеансов в день, предупредите испытуемого, что головокружения возможны — чаще всего их у него не будет, но предупредите, что это может случиться, и что если это произойдёт, он не должен беспокоиться. На самом деле это обыкновенно хороший знак. Как я говорил на днях, из сотен случаев синдрома Меньера, которые я лечил, я помню лишь два или три случая рецидива. И в этих двух-трёх случаях это было потому, что клиент не захотел или не смог быть доведённым до того, чтобы продолжить лечение до конца. Стоит вам правильно и полностью вылечить два-три случая синдрома Меньера, как вы увидите, что множество случаев притечёт в ваш кабинет — они буквально выйдут из стен, ибо все они, кажется, знают друг друга. Способом, который я себе по-настоящему не объясняю, должно существовать что-то вроде тайного и безмолвного клуба Меньеров.

И это правда: хотя бы через религиозные общины, Боже мой, это распространяется очень быстро. Что надо понять — это что без помощи эти люди могут быть совершенно недееспособны, вплоть до того что отрезаны от всякого социального контакта — нечто очень близкое, в нашем поле психологии, к явлению агорафобии. Эти люди, как бы то ни было, не могут более покидать свой дом. Это очень хорошее начало, очень хорошая основа. Теперь речь о том, чтобы понять регуляцию двух мышц уха в связи с тестом слушания, в частности в виду того, чтобы наладить особую программу. Чтобы хорошо понять, о чём мы говорим, надо переосмыслить работу слуховых механизмов, в частности механизма среднего уха.

У вас здесь, изнутри наружу, стремечко, наковальня и молоточек. Надо вам напомнить, что всё это развилось филогенетически в обратном порядке по сравнению с тем, что утверждают теории, просто потому что классический подход исходит снаружи внутрь. И вот почему правильное объяснение слуховых явлений никогда не было по-настоящему достигнуто. Напоминаю вам, что есть две мышцы, работающие в этой системе. Одна, направленная назад и наружу, — это мышца стремечка. Вторая — мышца молоточка, которая идёт вперёд и вниз.

Это то, что позволяет слышать: это однородное и сочетанное натяжение обеих. То, что позволяет хорошее прохождение слуховых явлений, — это однородная координация этих двух мышц. На самом деле каждая независима. Каждая играет свою собственную роль, кроме крайних случаев. Возьмём аналогию руки и плеча: я могу двигать рукой, не обязательно двигая плечом, и могу двигать плечом, не обязательно двигая рукой. Зато при некоторых очень крайних и непривычных движениях я по-настоящему не могу двигать рукой, не должным также повернуть кисть.

Нет, собственно, трёх ушей, как обыкновенно объясняют, — наружного, среднего и внутреннего. В моём представлении есть на самом деле лишь две основные части уха. Внутреннее ухо, регулируемое мышцей стремечка. И наружное ухо, настраиваемое мышцей молоточка, напрягателем барабанной перепонки. У этих двух обыкновенно однородное, уравновешенное натяжение. И когда у нас есть это однородное и уравновешенное натяжение на обоих напрягателях, мы получаем нашу идеальную восходящую кривую.

И эта кривая стремится ответить кривой самого внутреннего уха. Эта идеальная кривая отражает нормальный ответ костной проводимости в недрах внутреннего уха. Именно так она и сформировалась, в согласии с явлением костной проводимости. На самом деле эта идеальная кривая, которую мы получаем на нашей записи, — это слияние трёх разных кривых, если бы их можно было рассечь. Есть ответ костной проводимости, ответ мышцы барабанной перепонки — то есть молоточка — и третья кривая, которая есть ответ мышцы стремечка. Таким образом, наш тест слушания, даже если он этого не показывает, выявил бы, если бы его можно было рассечь, наложение и усреднение этих трёх разных кривых.

Посмотрим теперь трудности, которые могут возникнуть в этой схеме. Я должен буду проиллюстрировать их вам с помощью несколько крайних примеров. Когда я был очень молод, я пережил довольно забавный опыт в опере, во время представления «Манон» — «Манон Леско». На сцене было два носильщика, которые несли певицу. В момент, когда они должны были выйти со сцены, вместо того чтобы пойти в одном направлении, один пошёл в одну сторону, а другой в противоположную. В момент, когда они это осознали, каждый обернулся, и они вновь пошли в обратном направлении, каждый тянул в свою сторону.

Если провести здесь аналогию: если бы две мышцы уха работали вместе, в одном направлении, мы получили бы нашу прекрасную кривую. Но если мышцы тянут в противоположных направлениях, мы получаем нашу впадину среднего уха. А если тянуть в обратном направлении, мы получаем остриё среднего уха. Если одна из мышц имеет силу чуть выше другой, получают просто смещение явления острия или впадины из одной стороны в другую. Остриё сместится вверх, и так же обстоит дело с впадиной среднего уха: она может сместиться вверх или вниз в зависимости от относительной силы мышцы стремечка или мышцы молоточка. — В какую сторону тянут мышцы на схеме?

Скажем, нижняя тянет вниз, а другая вверх. Что происходит? В случае впадины среднего уха ни одна из двух мышц не тянет: они обе расслабляются. Зато если у вас остриё, это значит, что они обе тянут очень-очень сильно. И есть раздражение, сопровождающее остриё: агрессивность, потому что есть гиперчувствительность. Как мы видели у предыдущего случая, где было остриё.

Чтобы можно было приспособить программу к особой кривой, которая не отвечает на обычную программу, надо держать в уме, что Электронное ухо может дать вам все возможные кривые. Но чтобы избежать постройки несоразмерного прибора, появилась система под названием Бах-Синдал, которая позволяет воспроизвести все кривые с весьма упрощённой системой. Я приспособил такую систему, и она даёт мне нулевую точку. Цена за эту упрощённую и более портативную версию — то, что существует своего рода неподвижная нулевая линия, в самом центре. А в ухе как раз существует центральная неподвижная зона, которая редко меняется, между 1000 и 2000 Гц. И отсюда, при хороших настройках — прибавляя или убавляя децибелы на входе — можно воспроизвести все возможные кривые.

На настройках у нас есть числа, которые идут, в низких частотах, от минус 5 до плюс 5, или наоборот. Но можно сделать 4,5, 4,75, 4,25, 4,01, 4,0, что угодно. Это грубые цифры: можно настроить на плюс 4,5 или что-нибудь в этом роде. Это постепенно: пока убавляют, это постепенно, и так же в другую сторону. Можно идти от плюс 5 вверху до минус 5 внизу. Когда появился Бах-Синдал, мы были ограничены в его использовании, ибо могли увеличивать только на 12 децибелов в одну сторону и на 12 децибелов в другую.

С новой машиной можно идти до 40 децибелов, в одну сторону, как и в другую. Так что можно делать гораздо, гораздо более глубокую работу. — Первая линия, серая, вы говорили, что это что? В самый первый год, с серым Электронным ухом, это было смещение на 12, на 15 — то есть 30 в общей сложности. Да, 30 всего, на развёртке в 30 децибелов. Теперь можно идти до 80.

Иногда, по правде, это слишком сильно. Что важно запомнить — это что здесь есть относительный ноль. Между 1000 и 2000 есть центральная неподвижная позиция. Например, если у меня восходящая кривая в самом начале, потом она сглаживается, и я хочу наложить правильную кривую, я беру нулевую базу. Отсюда, как от точки отсчёта, спускаясь до конца теста слушания, я оценил бы, что у нас минус 4. И мне надо было бы поместить это на нижний этаж фильтрации.

Это была бы идеальная формула. Часто у нас нет времени. Когда я хочу идти быстро в Париже, я делаю так; когда я хочу идти очень-очень быстро, я поступаю эдак. Если же теперь у меня кривая вроде этой, наоборот, впадина среднего уха — это для меня другой случай. И здесь моя базовая линия — это та точка между 1000 и 2000: я считаю её нулевой линией. И я мысленно проецирую число децибелов до конца — например, плюс 4, плюс 5.

Если я хочу это исправить, я попытаюсь заполнить эту впадину между 500 и 3000 звуками, чтобы заполнить впадину. И я помещаю на верхний этаж, корректирующий этаж, обратное. Надо регулярно проверять, чтобы не зайти слишком далеко. Я должен очень часто контролировать тестом слушания, чтобы убедиться, что мы не вынуждаем дела зайти слишком далеко. Например, каждые десять сеансов, каждые два дня, измеряют эти три или четыре частоты, не более. Можно очень просто, быстрой развёрткой, измерить две, три или четыре частоты, чтобы узнать, насколько мы продвинулись в заполнении дефицита.

— А если у нас плоская кривая, костная и воздушная проводимость хорошо параллельны? Как это объясняется в терминах игры мышц? Должны ли обе быть плоскими? — Оба уха или обе кривые? — Обе кривые. Хорошая проводимость, особенно хорошая проводимость…

но это значит, что недостаточно гармонии между двумя. Некоторые люди не работают гармонично: есть проводимость из конца в конец, но никакой гармонии между двумя. Мышца стремечка связана с внутренним ухом и с костной проводимостью. Мышца молоточка связана с воздушной проводимостью. Я убеждён, что мышца стремечка регулирует костную проводимость, а мышца молоточка регулирует воздушную проводимость. Но почему именно?

Я не знаю. Как это происходит? Я это предчувствую, но не могу вам объяснить. Через два года я скажу вам почему. Точно так же, в этой системе отсчёта, я не могу ещё объяснить вам, как этот механизм управляет вестибулярным аппаратом, ни какая часть играет бо́льшую роль. Это нечто, что меня дразнит, что я не могу объяснить, что меня несколько озадачивает — но никто другой тоже не может этого объяснить.

— Что бы вы хотели узнать на этот счёт? О физиологии… — Если можно остановиться на миг, я задам вам вопрос. Мне не очень ясно. Что вы используете, чтобы вычислять, на впадине среднего уха? Вы говорили о том, чтобы пойти к плюс 4.

На чём вы основываетесь для этого вычисления? Это просто оценка? Можно ли подсчитать число недостающих децибелов? Стараются увидеть направление наклона. Если у меня это… — Это разница относительно нижней линии, вашей базовой линии?

Базовая линия. Это проекция между одним промежутком и двумя промежутками. Это относительный ноль. Это разница между этой базовой линией и 40 децибелами над ней. То, что делают, — это пытаются оценить визуально — можно сделать точнее — глубину долины, впадины. Беря дно впадины как точку отсчёта, как нулевую линию, затем измеряя высоту подъёма с одной и с другой стороны, можно оценить, в децибелах, что каждый пункт от одного до пяти стоит около 10 децибелов.

Если у нас обратное — остриё —, вычисляют наоборот: верхняя часть, к 1000, есть нулевая линия, и вычисляют вниз. Но это относительные нули. В некоторых случаях можно получить ломаную кривую. Вместо ровной впадины можно иметь нечто неправильное. И тогда делают усреднение: вместо того чтобы взять то или другое, усредняют. — Итак, на что бы ни была похожа кривая, нулевая точка всегда между 1000 и 2000?

Да. Это всегда немного приближение. С этим никогда нельзя быть точным на 100 %.

Часть 2

Вы принимаете это так, как будто это две тысячи, просто-напросто. Это, опять же, приближение. Тем более что, как вы понимаете, три тысячи герц — это, быть может, для нас наиболее неизведанная область в плане понимания явлений на этом уровне. Именно на трёх тысячах герц происходит соединение костной проводимости и мышцы стремечка. Это поистине очень спутанная зона в том, что касается слуховых механизмов. Вы знаете, что на 800 герц находится соединение, конъюнкция воздушной проводимости и мышцы молоточка.

Но на трёх тысячах, тут мы не уверены. Вернёмся к работе уха. Для большинства людей, как мы подчёркивали ранее, в классических объяснениях работа уха понимается снаружи внутрь. Кажется очевидным и общепринятым, что звук приходит в ухо, ударяет в барабанную перепонку и проводится внутрь через три слуховые косточки до внутреннего уха. На самом деле это рассуждение, которое более подошло бы двенадцатилетнему ребёнку, ибо как только изучаешь это подробнее, быстро понимаешь, что это уж точно не может работать так. И всё же мы очень долго оставались застрявшими в этой манере видеть, в частности потому, что именно великий Гельмгольц был одним из первых, кто её предложил.

И ни у кого не было дерзости или смелости поставить его под сомнение, настолько он значительная фигура в физиологии и психофизиологии: никто не осмелился бы даже подумать об этом. Тем, что приходит это подтвердить и проиллюстрировать, является фон Бекеши, получивший Нобелевскую премию в 1961 году. Всё это ложно. Но сегодня мы думаем, что это ложно. Мы признаём, что это ложно, и это несколько неловко. Ученики Бекеши, как фон Тондорф — один из его собственных студентов, — уже не очень знают, что делать.

Если же мы вернёмся назад, к 1843 или 1848 году, Ом — тот, кто дал нам закон Ома о электрических токах в электронике, — Ом предположил, что ухо работает несколько как анализатор Фурье. Но он не смог этого доказать. Что такое анализатор Фурье, анализ типа Фурье? Это форма анализа, открытая человеком по имени Фурье, в 1802 году, чтобы объяснить термодинамические явления. Что интересно — никто не читал Фурье. Одним из первых, кто прочёл идеи Фурье, был, быть может, сам Ом.

И мы открыли, или вновь открыли, Фурье лишь в современную эпоху. Закон Фурье таков: Фурье говорит, что всякое сложное движение может разложиться на простые движения. Оно может разложиться, рассечься на простые элементы, на простые параметры. Фурье предлагает, например, чтобы верхняя часть явления была на самом деле слиянием, или средним, известного числа меньших явлений. Иначе говоря, эта верхняя кривая есть интеграция известного числа синусоидальных кривых, или среднее известного числа синусоидальных кривых. Гельмгольц, однако, воспротивился предложению Ома.

Он отбросил наше понимание этого явления по меньшей мере на целый век. Возвращаясь к тому, что мы делаем, становится яснее, что результаты, которые мы получаем, гораздо больше идут в направлении подтверждения подходов Ома и Фурье. Тот, кто хочет слушать, тотчас поворачивает своё внутреннее ухо, чтобы подготовить внутреннее ухо слушать. Это кость готовится слушать. Тот, кто хочет слушать, поворачивает ухо, чтобы слушать; это кость готовится слушать. Подготавливая внутреннее ухо — вы это вспомните, — чтобы подготовиться слушать, в особенности внутренним ухом, мы должны подготовить всё наше тело.

Мы сводим бдительность тела к вестибулярной системе, и вскоре после это наружное ухо следует. В этот момент, в этой подготовке внутреннего уха, в этой подготовке наружного уха, мы тянем на стремечко; так что барабанная перепонка этого схематизированного уха, с молоточком, ему противопоставленным, эта часть начинает вибрировать, а нижняя часть барабанной перепонки начинает немного вибрировать, на манер камертона, и заставляет вибрировать, вынуждает саму кость вибрировать. Точно как делает камертон. И тотчас звук проводится внутрь костной проводимостью и атакует, передаёт до внутреннего уха; энергия проникает во внутреннее ухо. И тотчас мышца стремечка реагирует, на манер амортизатора, чтобы смягчить или подстроить натяжение внутри системы. Теперь, если мы пойдём дальше и рассмотрим, проанализируем и изучим, как устроена улитка.

Никто, кажется, не изучал, не искал причины, не спрашивал, почему улитка имеет форму улитки. Она имеет эту форму, с тремя с половиной завитками. Если вы возьмёте улитку в форме улитки, как эта, которую называют параболической формой — если вы возьмёте форму вроде этой, параболоидную, как её знают, — и я пошлю туда звук, мы очень быстро увидим, что есть распределение звука по всей поверхности. Высокие частоты достигают вершины у основания, а низкие частоты резонируют наверху, на самой верхушке. Совершенно как работает ухо, в точности как работает ухо. Если бы я хотел изучить в подробности, где каждая частота резонирует сильнее всего, я могу рассечь это как дольку апельсина.

Если я очищу весь апельсин одной непрерывной кожурой, я увижу, что различает разные частоты — это касательные. Если у меня касательная, очень-очень длинное продолжение, это даёт очень-очень длинную длину волны, значит, звук низкой частоты. Уловят более короткую длину волны, которая есть звук средней частоты, а совсем близко к верхушке улавливается гораздо меньшая длина волны. И чтобы этот анализ мог совершиться, я должен иметь здесь сжатие, всегда на известном уровне, так чтобы все мои интенсивности были эквивалентны по амплитуде. Нужна некая форма механизма, который сжимает эти длины волн и удерживает их все в одном и том же относительном диапазоне. Это то, что делает фон Бекеши: он совершает сжатие между 40 и 60 децибелами.

Это то, что называют динамикой уха. И это в точности то, что делает стремечко. Оно создаёт некую форму регуляции давления внутри внутреннего уха, которая удерживает входящие звуки всегда между 40 и 60 децибелами — что есть в точности то, что мы называем динамикой уха, то есть интенсивность, при которой большинство людей слышат удобно. Вот динамика уха. Здесь ухо точно, в этой именно точке. Слуховое явление, от 40 до 60 децибелов, здесь линейно.

Итак, стремечко работает как амортизатор, чтобы попытаться уравновесить частоты в известном диапазоне и улучшить их анализ. Одна вещь, которую никто не может объяснить классическими теоретическими подходами слухового явления, — это хорошо известный эффект маскировки, часто используемый обследующим слух. Если я возьму низкую частоту слишком сильную, мой амортизатор, стремечко, работает очень сильно, чтобы суметь её уравновесить и удержать в этой зоне 40–60 децибелов. Но, делая это, оно должно отменить, стереть, погасить все остальные частоты: отсюда явление маскировки. Теперь, если мы посмотрим в точности, что происходит внутри внутреннего уха — и именно здесь фон Бекеши заблудился. Вот увеличение внутреннего уха.

Предположим, что мы в высоких частотах, у основания, у основания улитки. И опять же, всё это окружено очень толстыми, твёрдыми оболочками, из слоновой кости. Здесь у меня базилярная мембрана, в три слоя. Здесь у меня мембрана Рейснера, которая в один слой. Здесь у меня сосудистая часть. Здесь у меня пять слоёв кортиева органа.

А здесь у меня покровная мембрана. Над нею у нас то, что мы называем покровной мембраной. Это мембрана, которая вибрирует. И есть стоящие торчком реснички. Реснички — это маленькие волосковые образования клеток Корти, которые наверху как бы вклеены в покровную мембрану. Когда звук приводит в движение часть улитки, эта часть начинает вибрировать.

Покровная мембрана начинает вибрировать. Она возбуждает реснички, которые находятся на клетках Корти. Если звук очень-очень слаб, очень мал, он коснётся лишь одной клетки Корти. Если он вибрирует сильнее, он касается также второй клетки Корти. Тут мы получаем понятие интенсивности. Но в то же время здесь, если есть движение, жидкости начнут двигаться.

Однако, если он ещё сильнее и начинает волноваться до конца, он создаёт возврат волны на уровне жидкостей. Если мы доходим до самого верха, до вершины, тогда возврат, накат, будет ещё сильнее. Если это ещё сильнее, слишком сильно, это становится очень-очень опасным для клеток верхней оконечности. Нижняя тоже начинает вибрировать. Но здесь жидкости смещают мембрану Рейснера. Жидкости могут сместить мембрану Рейснера.

Это вызывает смещение жидкостей здесь. И это создаёт смещение жидкостей во внутреннем ухе. Это тотчас затрагивает стремечко, овальное окно. И стремечко поглощает удар, толчок. Оно уменьшает, ещё уменьшает. Опять же, чтобы уменьшить натяжение, дабы всё могло улавливаться всегда в этом диапазоне 40–60 децибелов, самом удобном, самом лёгком для анализа.

Иначе говоря, это работает совершенно обратным образом по сравнению с тем, что предлагалось. Что ж, этого нам достаточно. Тест слушания вырабатывался, конечно, в течение известного числа лет. Сначала была аудиограмма, слуховой тест, потому что вначале я проводил слуховые тесты в арсеналах авиации, во Франции. И через несколько лет я понял, что, сам того не замечая, я интегрировал множество параметров, которые были симптомами пациентов. Со временем, накопив известное число аудиограмм за несколько лет, я осознал, что аудиограммы были показательны: они выявляли не только слуховое устройство индивида, но и принимали в расчёт и выявляли многие его симптомы и черты личности.

Это тем более поразительно, что, даже если я это и осознал, я не осознал этого на сознательном уровне. Я интегрировал это в свою практику. Так что, когда клиент или испытуемый являлся, я смотрел на слуховой тест и автоматически выдвигал мнение вроде: «У вас трудности с вашим…» И, казалось, не было никакой трудности истолковать это верно, чаще всего. Моя ассистентка, которая училась и упражнялась, просто сказала мне, просто спросила меня: «Все эти гипотезы, все эти комментарии — но откуда, в точности, вы их извлекаете на аудиограмме?» Для меня это было как удар молотком по голове.

Я никогда об этом не думал. Хотя я всё это интегрировал, я заключил, что мозг поистине фантастичен: бо́льшая часть интеграции совершилась сама собой, без того чтобы я вполне это осознавал. Чем больше даёшь работать своему мозгу… Это срединная часть. Одна-единственная, в самом центре, существует прямая, непосредственная связь. Это медиана на 60 дБ.

И центральная точка располагается где-то между 40 и 60 дБ. Её называют зоной динамики. Это то, что называют зоной динамики уха. Её называют также кривой Мансона. Мансон-Флетчер. И это всё усложняет с точки зрения исследования, с точки зрения аудиологии.

Потому что прибор, который позволил бы обнаруживать все эти кривые, каждая всякий раз поставленная на своё подлинное место, сложен в исполнении. Прибор, который был бы настроен отражать подлинную кривую и подлинные характеристики слуха, становится очень-очень трудным в исполнении. Здесь у нас тоже есть оптимальная полоса. В центре у нас тоже есть полоса, ширина от 800 герц до почти 2000 герц. От 800 до 2000 герц, что есть оптимальная зона слуха. Есть здесь также диапазоны, где даются настоящие соответствия уху.

Когда мы там, мы уверены, что действительно измеряем ухо. Когда мы здесь, мы уже не знаем, что делаем. В координатах этой особой зоны, этой кривой в форме лимона, можно быть уверенным, что слышишь что-то, что измеряешь что-то достаточно точное. Но чем дальше отдаляешься от этих координат, тем более это становится неопределённым. И прибор, который оказал бы мне услугу, был бы прибором, который всякий раз измерял бы ухо. Идеальный инструмент, который помог бы нам в наших целях, измерял бы таким образом, забирая срезы вдоль всех регистров.

Но для этого нужен практически компьютер. Вот почему обычную аудиограмму преобразовали. Определили, что будет гипотетический ноль, гипотетическая нулевая линия. И там приподняли два конца на 30–40 децибелов. Сказали, что когда получают кривую вроде этой — иначе говоря, когда на аудиограмме получают кривую в форме прямой линии — это отражает физиологический уровень, который на самом деле соответствует кривой в форме лимона. Оториноларингологи используют во всём мире эту кривую, эту уплощённую базовую линию.

Я думаю, что это антифизиологично. Это антифизиологично. Анти — это против, против психофизиологии. Это неестественно. Это способ действия, который не естествен. Для психологов это было бы всегда работать на этой кривой.

А на самом деле то, что было бы ближе к истине и более идеально, в особенности для психолога, было бы вернуться к кривой в форме лимона Вегеля. И это как раз то, что мы делаем сейчас в Париже. Нам посчастливилось иметь маленький компьютер, который позволяет нам осуществлять эти модификации. Компьютер, который я сделал сам, здесь, в Канаде. И поэтому он у меня в Париже, а у вас здесь его нет. О!

О! Надеюсь, скоро он будет у нас и здесь. Интерес в том, что находишь в точности… И главный интерес возврата к этой физиологической кривой в том, что, поступая так, мы находим все ответы на некоторые из психофизиологических указаний, которые мы извлекаем из наших тестов. Если я немного расширю центральную зону, вы видите, что здесь весь ансамбль я разрезаю на три куска. Размер, общую ширину можно подразделить на три зоны.

И это то, что вы должны делать всякий раз, когда окажетесь перед тестом. В вашей голове должно быть так. Всякий раз, когда вы смотрите на тест слушания, то, что я прошу вас делать, — это мысленно разделить его на эти три особые зоны. Первое подразделение располагается между 750 и 1000 герц. Второе — около 3000 герц. Всегда — это не помечено на кривой, но в вашей голове надо всегда…

Вы не найдёте этого на профиле, но вы должны мысленно подразделить его таким образом. Кривая, которая у нас здесь, наверняка есть результат той кривой, и результат по меньшей мере трёх кривых. Кривая, которую вы видите здесь, наверняка есть результат вечной кривой в форме лимона, но она также произведение трёх других кривых, по мере того как мы лучше понимаем, как работает ухо. Но по сути она уже отвечает артикуляции. Поэтому она отвечает артикуляции. Эти две точки отвечают артикуляции трёх кривых.

Две точки, две точки-стержня, отражают на самом деле взаимодействие трёх кривых, которые мы сейчас рассмотрим. Нижняя часть этого нового теста будет всегда представлять тело. Она представляет, чаще всего, тело. Очевидно, что тело проявится во всём ансамбле, но эта часть специально ему отведена. Очевидно, что тело отражается через весь ансамбль, однако… нижняя часть играет более выдающуюся роль для тела.

Увидим, что это идёт по меньшей мере до двух или трёх тысяч. Хорошо помнить, что тело, влияние тела, отражается до двух-трёх тысяч герц. Но с кривой. Делая это, оно поднимается по шкале со всё меньшей интенсивностью. Следовательно, телесное представительство имеет в некотором роде нисходящую кривую. Верхняя часть — у нас, к сожалению, есть лишь слова на этот счёт.

Всё, что я могу сделать, это… верхняя часть, именно верхняя часть наиболее важна. Но надо это помнить, и надо это удержать. Итак, нижняя часть — это часть тела. А верхняя часть теста: у нас много слов, чтобы попытаться обозначить то, к чему она относится, и ни одно из этих слов само по себе не достаточно. Это часть интуиции.

Её можно было бы назвать зоной интуиции. Или, быть может, духовности. Но это лишь слова. Духовность имеет нисходящую черту. Затем у нас срединная часть, центральная зона, которая есть часть — и здесь не хватает слова — интеллекта, которую мы можем назвать зоной интеллекта, хотя это слово само по себе не достаточно. На самом деле это также зона языка и зона, где большинство гласных находят свои корни.

И если теперь посмотреть под другим приложением, под другой терминологией, увидим, что нижняя часть, то есть фрейдовское «оно» — тут нет двусмысленности. Видимая в другом измерении, под другим углом, нижняя зона, которую мы называем телесной зоной, могла бы также истолковаться, во фрейдовской терминологии, как зона «оно». Эта, здесь, — это зона эго. Срединную зону, связанную с языком или интеллектом, мы могли бы истолковать как зону эго, а также сверх-я; ибо язык, структура, в известный момент — отождествление и приобретения личности относятся к регистру коммуникации, центральному регистру. Это интересно: анализ, психоанализ — это остаётся очень просто. Следовательно, нам хорошо осознать, исходя из этой схемы, что область психоанализа ограничивается этим срединным регистром, от 2000 или 3000 герц.

Часть здесь — это часть… Следуя той же линии, верхняя часть не представляет ни «оно», ни эго, ни сверх-я, но, за пределами психоаналитической рамки, она представляет самость, самость не в эгоистическом или эгоцентрическом смысле, а скорее в метафизическом смысле. Я думаю, здесь скорее сказали бы самость. Это новое измерение, вот это. Это верно. Доктор Томатис предполагает, что за пределами самости, в известной мере, можно было бы, быть может, сказать «Я», хотя здесь есть измерение, трудное для интеграции, а самость — это уже охватывает многое.

Где останавливается самость? Откуда она приходит? Самость всё ещё в индивиде. Тут рискуешь впасть в трудное измерение, ибо очень трудно определить эту особую зону. Даже с терминологией самости мы всегда, до известной точки, в эго. То есть мы всегда в индивиде.

Рискуешь войти во многие философские и метафизические соображения. Есть ли в этой игре ещё некая инстанция, которую назвали бы «бытием»? Это ли вопрос о том, что Юнг называл «душой»? В юнговском духе «soul» — это душа. Душа, в этом смысле, тут. Но душа — это разум, это «почему».

Я предполагаю, что, быть может, юнговская терминология души тоже не вполне достаточна. Это область духовности. На данный момент она остаётся очень трудной для определения. Не впадая в этот тип спора, что мы должны удержать — это что для нас эта особая область существует, и что она очень-очень важна. В тот миг, когда мы можем получить доступ к более высоким частотам, в плане способностей слушания, в этот миг мы уверены, что индивид резонирует очень-очень сильно в недрах своего собственного бытия. И это объясняется, в известной мере, в широкой мере, нейрофизиологическим субстратом, который мы сейчас рассмотрим.

Вы вспомните, что в самом ухе есть три разных уровня: наружное ухо, среднее ухо — косточки — и внутреннее ухо. И внутреннее ухо… клетки, которые оно содержит. Я увижу, что в этой части очень-очень мало клеток. Я осознаю, что очень-очень мало клеток — сорок клеток — самое большее, на большой оконечности. Их всего около десятка.

Их несколько сотен в части средних. Их 24 000 в части средних, по отношению к тесту слушания… и их около 24 000 в высоких регистрах теста слушания. Если мы можем развить, употребить с пользой эти 24 000 клеток в высоких регистрах, это позволяет человеку иметь много энергии и умственной способности. Тот, кто может развить эти более высокие частоты, будет иметь огромное количество энергии — но энергии в том смысле, как мы её определяем: творчество, рефлексия, способность подойти к метафизической области. Срединная часть — это та, что позволит интеллектуализировать систему.

Срединная часть, срединная зона, позволит нам интеллектуализировать весь ансамбль. Она использует тело, конечно, чтобы это сделать. И когда увидим соответствия ансамбля телу, увидим, что голова ему соответствует. И когда мы изучим соответствие между разными регистрами частот и телесными зонами, мы осознаем тот факт, что голова вписывается около 3000 герц. За пределами 3000 мы вне тела. Это можно видеть как своего рода конечную точку, но за её пределами тоже есть огромное количество энергии.

Как тело может вмешаться в этот процесс? Потому что в нижней и срединной частях бо́льшая часть нервного возбуждения происходит от вестибулярной системы, а не от кохлеарной системы. … к средним частотам, и особенно к самым высоким, действующим через кохлеарную систему, мы констатируем, что нас вовсе не приглашают танцевать, а скорее расслабиться и быть присутствующими. Все музыки и все песнопения, называемые священными — даже если мы должны помнить, что нет ничего священного самого по себе — по сути священны потому, что они вызывают одновременно заряд и энергию и приводят человека в расположение размышлять о собственном бытии и о метафизических соображениях. Вы заметите, что в этом особом регистре мы найдём такую музыку, как музыка Моцарта.

На прошлой неделе я сам немного это испытал. У меня был дом в Джорджиан-Бей, в Онтарио, и у меня было довольно много дел. В моём распоряжении были все альбомы музыки, которую я люблю; я не мог работать одновременно. У меня были там все концерты, в особенности потому, что это попадает в эту восходящую зону. То есть в то же время, это правда, это в зоне релаксации. Поэтому здесь можно за это взяться.

Каждый должен найти, как назвать свои собственные основания. Поэтому, даже в этом зале, мы должны мочь поразмышлять об этом. Теперь, когда мы знаем психофизиологические корни этого подразделения, мы должны мочь определить его сами. В психологии мы найдём, что многие, многие люди определили свои типологии и свои способы подразделять людей. Я думаю, важно туда заглянуть, ибо это может быть интересно. Многие способы подразделять личность, по модусам и манерам, относятся по сути к этим трём особым зонам.

Это тем более трудно — вновь обрести своё прежнее место теперь, в плане энергии. Это становится немного труднее с восходящей кривой, и по сути никто не знает, что такое энергия. Всё время возвращаешься к тем же словам, лишь к словам. И здесь мы сталкиваемся с той же трудностью: у нас часто нет ничего, кроме слов, чтобы попытаться объяснить вещи несколько неосязаемые. Теперь, я заметил несколько лет назад, я осознал тот факт, что дети — дети примерно 95-х годов — имели слуховые кривые, которые не были превосходными, давали тесты слушания и кривые слушания, далеко не образцовые, далеко не хорошие. Приведу вам пример: мне посчастливилось обследовать 3800 детей.

Приведу вам, например, интересное явление. Мне посчастливилось обследовать 3800 детей. Это были дети, которые прибывали в Париж; каждый день они прибывают в Париж. Никто по-настоящему не знает, откуда они приходят. Никто не знает, куда они идут. Это верно для всех больших городов.

Должно быть, то же явление, я полагаю, для многих больших городов. Было два приёмных дома, которые принимали этих молодых, где они оставались, быть может, два или три дня, на время их прохождения. И несколько добровольцев проводят тесты. Есть несколько психологов, которые обыкновенно играют с ними, которым это разрешено, но которые не имеют права, впрочем, вмешиваться в дела этих индивидов. И мы получили разрешение, особое разрешение, проводить этим молодым тесты слушания. И я нашёл 48 % слабослышащих.

48 % этих молодых были таковыми в своих способностях слушания. И среди этих 48 % слабослышащих был лишь один, у которого было свидетельство об образовании. Был лишь один, который обладал неким школьным дипломом. Это первая ступень, самая первая ступенька образовательной системы. И это показывает, насколько существует связь между плохими способностями слушания и трудностями обучения. И с тех пор я попытался расшифровать все параметры, которые могли вступать в игру.

Начиная с этого момента, я выделил разные параметры способностей слушания в схематической форме, несколько довольно лёгких для запоминания ориентиров. Глядя на тест слушания для обоих ушей. И вспоминают, что идеальная кривая — вот эта. Держа в уме, что идеальная кривая — это восходящая кривая, та, которую мы называем кривой музыкального уха. С одновременно костной кривой. И, как вы знаете, кривая костной проводимости должна следовать параллельно, чуть ниже.

Как обыкновенно, слева у нас кривая, представляющая правое ухо, а справа — та, что представляет левое ухо. Мы смотрим на неё, как если бы смотрели на правое ухо; мы смотрим на неё, как если бы смотрели на левое ухо. Лицом к испытуемому. Лицом к лицу с испытуемым. Здесь, всегда сплошной чертой: на сплошной линии у нас воздушная кривая, а пунктирная линия представляет кривую костной проводимости. И, как правило, они наложены друг на друга.

Как правило, как основной принцип, надо держать в уме, что кривая воздушной проводимости и кривая костной проводимости накладываются одна на другую. И поскольку они наложены, вы не смогли бы их различить. Если бы они были наложены таким образом, не было бы никакого способа их прочитать или истолковать. Было международное соглашение поместить костную проводимость на 15 децибелов ниже воздушной кривой, дабы позволить нам прочитать разницу. Вы можете их видеть. Вы знаете, что они такое.

Всегда есть разрыв. Как только мы думаем, что они на 15 децибелов ниже, это значит, что они с другой стороны. Мы должны держать в уме, что, если есть разница в 15 децибелов, на самом деле они наложены одна на другую. Это важно. Есть одна, которая приходит сюда. Например, это восходящая кривая.

Она поднимается сюда. По сравнению с другой важно держать это в уме. Ибо если, например, кривая очень-очень высока, на этой идеальной кривой, что может произойти? Возвращаясь к нашей идеальной кривой, восходящей кривой: она может быть фантастической и никогда не использоваться. С одной стороны, мы можем иметь фантастическую восходящую кривую. Это не значит, однако, что индивид будет её использовать.

Индивид может её не использовать. Вся информация, которая будет проходить, будет перечёркнута. Она не будет интегрирована. Так, вся информация, которая проходит через такую идеальную кривую, безупречно установленную, остаётся неинтегрированной. Это определяется в особенности в этом случае. На нейрофизиологическом плане, что это значит?

В нейрофизиологических терминах, и закрытой селективности в частности, это значит, что испытуемый… это одна из проблем. Это значит, что он захлёстнут, что он не сможет интегрировать информацию; она не может быть интегрирована. И отложение этих проблем, в мозговой системе, находится в огромной зоне, которую мы называем таламусом. Волокна, исходящие из улитки, приходят к таламическим центрам. Оба пути, гомолатеральный и гетеролатеральный, заканчиваются в задней зоне таламического центра.

Мы представляем здесь, в общих чертах, пунктиром, кору; а таламус находился бы внутри. Задняя часть, связанная со слуховыми волокнами, называется задней частью. Я не могу пропустить информацию. Если в силу моего личного багажа я захлёстнут личными заботами или фоном многочисленных мучительных воспоминаний, по той или иной причине, передача не совершается, воспоминание исчезает. И это одна из причин, по которой я пришёл, в течение моего опыта, к тому, чтобы утверждать всё громче, что́ по сути блокирует человеческую память. Вдруг у вас есть дух.

В этот самый миг вы в своём духе со всем тем, что я вам сегодня рассказываю, что должно мочь пройти в нашу зону. Вязкость таламических центров должна быть уменьшена. Если это слишком вязко, это не позволяет передачу. Что это значит? Значит ли это, что я забуду всё, что меня тревожит? Значит ли это, что я забуду всё, что меня тревожит, что нет передачи?

Нет. Это значит просто, что, если это пройдёт, это исчезнет. Я их не сотру. Я лишь знаю, что я стёр вещи. Позвольте мне вернуться назад. Если, по счастью, информация хорошо поднимается из кохлеарной системы через таламическую зону, через подушку, и проходит, через кору — значит ли это, что мои проблемы больше не будут меня тревожить, доктор Томатис?

Это значит очень просто, что я могу взять на себя эти трудности. Я могу сделать их своими. Я могу взять за них ответственность. И система трудна. Человеческая система трудна. Это очень трудная связь.

И объяснить это несколько трудно, ибо нам надо войти в область отношений между психофизиологией и человеческим духом. Если я в этой области, в этой ситуации, я лишён моих проблем. Если, например, я захлёстнут моими трудностями и селективность закрыта, я не могу преодолеть мои трудности, потому что не могу породить достаточно энергии или умственной силы, чтобы им противостоять. И видно, как мы поглощены проблемой. Её недостаточно. Как, следовательно, в конце концов застреваешь.

Если мне посчастливилось иметь много энергии, я могу преодолеть всё это. Если же, напротив, у меня достаточно умственной энергии, тогда я могу смести, распахнуть настежь всю эту селективность и управиться с моими трудностями с большей лёгкостью. Как же тогда достичь этого уровня корковых энергии и сознания, если, стало быть, мы застряли? Таламические зоны нам мешают из-за вязкости и воспоминаний, которые они содержат. Что я могу сделать, чтобы отпустить звуки, которые не имеют памяти? Я думаю, объяснение таково: однажды мне посчастливилось наткнуться на возможность использовать некоторые звуки, которые по сути не имеют никакой мнестической основы, которые за пределами зоны, связанной с памятью — с дурными воспоминаниями, например.

И именно поэтому мы используем отфильтрованный звук, отфильтрованные звуки высоких частот: потому что они обходят те звуки, которые обыкновенно связаны с языком, памятью и коммуникацией. Приведу вам пример того, что я понимаю под блокировкой, вязкостью, на таламическом уровне. Заика, по-французски, как и по-английски, испытывает большую трудность произносить «б» и «д», «п» в особенности тоже, потому что оно отсылает к… и «м» также, «м», отсылающее к «маме». И заика, по-английски, как и по-французски, всякий раз, когда встречает слово, начинающееся на «п» — каким бы ни было это слово, будь то «рай» (paradis) или «попугай» (perroquet), или любое слово, начинающееся на «п», — из-за запоминания, связанного со звуком «п», который в своих глубоких корнях восходит к слову «память» (mémoire), всё это укоренено в самих буквах, в самом раннем приобретении букв. И к концу недели, по мере того как мы вновь пересмотрим нашу теорию, я покажу вам, до какой степени простая буква может иметь эмоциональную, когнитивную или аффективную окраску.

Если, стало быть, мы используем звуки, которые мы называем внутриутробными звуками, звуки высоких частот, они обходят эти звуковые зоны и все эти аффективные окраски, которые могут быть очень негативными. Следовательно, чтобы вернуться к нашей отправной точке: мы можем иметь превосходное ухо, в плане кривой слушания, но если селективность закрыта, это значит, что мы не можем правильно его использовать, что мы не можем извлечь из него пользу. И эта закрытая селективность может быть полностью закрыта или же частично закрыта.

Часть 3

Например, она может закрыться только в высоких частотах, будь то с одной или с другой стороны. Если она закрывается только в высоких частотах, это тоже имеет своё особое значение. Это причина, по которой я не хочу слушать; это просто зона, которая представляет нечто, что я не хочу слушать. В общем плане это представляет тот факт, что речь идёт о зоне, в которой я не хочу слушать. Это представляет некую область жизни, или опыта, в которой мы не хотим слушать, с которой не хотим столкнуться. В общем, вы констатируете, что молодой, у которого трудности в высоких частотах, — это тот, у кого трудности с матерью, молодой, который не хочет слушать женские голоса, которые чаще всего проходят в зоне высоких частот.

Молодой, который не хочет слушать голос отца, тот закроется ещё ниже. Надо, однако, держать в уме, что если молодой не сумеет преодолеть трудности, встреченные с матерью, он не идёт дальше: он не может ни столкнуться, ни управиться ни с одной из других трудностей, которые могут возникнуть позже в жизни, например, встреченных с отцом и т. д. Одна из главных трудностей в плане личного развития — это преодолеть, если они есть, трудности с матерью. Так, с физиологической точки зрения, всякий раз, когда у нас закрытая селективность, мы можем автоматически утверждать и предполагать, что на физиологическом плане таламические зоны не передают правильно, или не пропускают послание. Одну деталь я хотел бы отсюда вновь взять. Другую деталь я могу здесь добавить, с психологической точки зрения: когда у нас закрыты частоты и это отсылает к проблеме с матерью, нравится нам это или нет, мы остаёмся заблокированными на этом самом уровне.

Даже если мы сами отец или мать, мы не можем из этого выпутаться. Мы застряли с этим. Мы против этого (contre). И в особенности по-французски, быть против чего-то — значит быть к нему прижатым. Это интересно: по-французски это одно и то же слово. Быть против (contre) — это быть против (прижатым).

Слово «contre» имеет одновременно значение «быть приклеенным» и «не мочь двигаться». Это одно и то же. У вас есть кто-то, кто… Если у вас сегодня проблема с кем-то, это не создаёт дистанции; вы по-прежнему прижаты к нему. Даже в нашей повседневной жизни, я думаю, мы это сегодня констатируем: мы встречаем трудность с кем-то. Пока мы не разрешили эту трудность, мы остаёмся, по меньшей мере мысленно, на известном уровне.

Что интересно — это что, даже если мы хотим, мы остаёмся застрявшими с этим. Мы остаёмся застрявшими с этим. Хочешь освободить кого-то… И интересно пойти ещё дальше: мы хотим освободиться от многих из этих блокировок, в особенности связанных с людьми. Единственный способ их обойти — это суметь полюбить эту самую вещь. Держите в уме, что в особенности по-английски слово находит свой корень в санскритском термине, который отсылает к, который означает «давать».

По-английски give — они дают. Live — они живут. Их находят в словах, они живут. Они живут. Их находят в словах live (жить), love (любить) и believe (верить). Точно так же французское слово «amour» (любовь) черпает некоторые из своих корней в латыни, в частности в amare; но очень трудно отыскать его корни.

Д-р Томатис предполагает, что оно происходит от термина, идущего из иврита, который означает говорить, общаться. Вернёмся ещё раз к нашему тесту слушания. С этой программой тренировки на Электронном ухе нам удаётся открыть селективность. Констатируют, что те, кто ещё не под программой Электронного уха или кто уже начал психоанализ или разные формы осознания, в конце концов компенсируют закрытую сторону: для них по сути это остаётся закрытым. Позволяют индивиду справляться с вещами, кое-как. Рассмотрим другие искажения или расстройства, которые могут появиться у испытуемых с неправильными кривыми, немного зубчатыми, видите, неправильными, приблизительно симметричными.

Там у вас уже есть несколько подсказок, немного ниже, которые ставят этот вопрос. Единственный способ, которым мы можем с этим столкнуться, — это когда оба уха искажены или инвертированы. Послужим себе самим как точкой сравнения: мы можем иметь известное число разных подтипов в плане правого и левого. Можно счесть, что они не симметричны, и важно мочь сделать различие, потому что это перекрещивание гораздо труднее, чем когда они симметричны. Помимо этого, можно добавить ещё одно измерение: в зависимости от того, восходящие ли кривые, симметричны ли они, перекрещены ли. Мы можем также рассмотреть измерение пространственной локализации.

Можно получить указания пространственной локализации на кривой воздушной проводимости и на кривой костной проводимости, хотя, как правило, именно на кривую костной проводимости мы смотрим. Для тех из вас, кому довелось проводить тесты слушания или даже проходить их здесь, вы, быть может, осознали, насколько трудно для некоторых людей локализовать звук в рамках теста. Возьмём, например, этот особый случай, где индивид инвертирует пространственную локализацию: справа все низкие частоты воспринимаются слева, и в то же время слева все высокие частоты инвертированы и воспринимаются справа. Это значит, что всякий раз, когда человек получает информацию или слова, они будут искажены из-за этого переброса из одной стороны в другую. И это ведёт к некоей форме дислексического восприятия. Что надо здесь удержать, держать в уме, — это что когда мы произносим некоторые слова, мы используем целый спектр звуков: одни приходят из низких частот, другие из высоких частот.

Внутри одной и той же фразы мы можем употреблять звуки, расположенные в низких частотах, которые были бы отброшены на противоположную сторону и создали бы временной сдвиг. Затем, по мере того как человек продолжает эту же фразу, он может также употреблять звуки более высоких частот, которые инвертировали бы весь процесс. По-французски вы можете хотеть сказать слово или фразу, но поскольку звуки, содержащиеся в этой короткой фразе, проходят весь регистр, и из-за временных сдвигов в этом перебросе, человек может в конце концов сказать совсем другое. Это очень-очень частый признак дислексии: низкие частоты инвертированы, и высокие частоты также. Другой полезный признак здесь — слуховая латеральность. Когда нет чёткой латеральности, в ту или иную сторону, с помощью аудио-латерометра мы обыкновенно указываем это, ставя баланс на 50.

Причина, по которой мы используем 50, — это что мы ссылаемся на 50 децибелов. На кривой Мансона зона удобной коммуникации располагается между 40 и 60 децибелами. Так, на 50 децибелах вы функционируете в этом диапазоне речи, который должен быть удобным и легко воспринимаемым большинством людей. С помощью аудио-латерометра и наушников мы впускаем звук в каждое ухо на уровне 50 децибелов, тогда как человек сидит прямо напротив нас, и мы просим его говорить. С помощью аудио-латерометра мы можем тогда увеличить или уменьшить число децибелов в левом ухе, например. Например, Боб, здесь, говорит по сути правым ухом.

Что меня заинтересовало бы — это узнать, сколько децибелов мне нужно было бы добавить в его левое ухо, в обратной связи, чтобы обмануть этот процесс и вынудить его слушать левым ухом. Вы можете видеть, что между 20 и 30 децибелами вполне возможно, что он переключится влево. Вычитанием я мог бы очень легко сказать, что у него преимущество правого уха в 20 децибелов. Если мы исходим от человека, у которого речь очень-очень плохо артикулирована, идёт из горла, очень-очень изнутри, типичные признаки доминирования левого уха, то, что нам тогда пришлось бы сделать, — это уменьшить количество входа в левое ухо. Уменьшить достаточно вход в левое ухо, чтобы позволить этому человеку взять преимущество правого уха. Можно было бы уменьшить с 50 децибелов до 40, до 30, пока характеристики речи не станут очень-очень ясно с правым доминированием: очень спереди, очень ясно артикулированными.

Наш самый недавний прибор, который и здесь был сделан в Канаде и который теперь находится в Париже, позволяет испытуемому проделать этот тест самому. С того мига, как человек подключён к этой тест-машине, машина берёт на себя и проделывает весь тест сама. На приборе вы найдёте маленький рычаг, рукоятку, которая позволяет индивиду найти свой удобный уровень и свой подходящий уровень речи. Обыкновенно, с самого начала, в плане интенсивности, люди располагаются в кривой Мансона, между 40 и 60 децибелами. Некоторые настроят уровень на 40 децибелов: у них тонкий слух. Другие — на 70 децибелов.

Но уже там у нас есть указание на степень закрытости, близости или восприятия звука. Затем, сбоку, той же рукояткой, уже не поднимая или опуская, а латерально, видно, что он будет стараться ощутить, нащупать своё привычное состояние слушания. И тотчас, на распечатке или на экране, мы получаем число децибелов, необходимое, чтобы начертить его слуховой профиль, его особый профиль слушания. Затем мы просим человека говорить. С этим вы видите, что вы делаете: как только человек как бы расположился относительно своей привычной речи, мы можем добавить 20, 30 или 40 децибелов, или столько же убавить, чтобы попытаться найти правильное доминирование правого уха. Другое, что видишь гораздо реже, но что вы, быть может, увидите чаще здесь, в некоторых из наиболее нарушенных случаев, с которыми вы имеете дело: когда представлены две кривые, особенно совместимые с потерей слуха.

Они опускаются так низко, как 30 или 40 децибелов, иначе говоря, то, что мы назвали бы умеренной, даже тяжёлой потерей слуха. Как психолог, если вы внимательно следите за этими молодыми, вы осознаете, что, несмотря на эту якобы умеренную или тяжёлую глухоту, они всё же ухитряются общаться с вами. Следовательно, они в известный момент установили коммуникацию, способны общаться. Иначе, если бы речь шла о настоящей потере, не было бы вообще никакого языка. Тот факт, что их голос вовсе этим не отмечен, — это пункт решения. Как клиницисты, мы должны принять решение: это органическое или психологическое?

И в некоторых случаях это решение нелегко принять. Мы обыкновенно предлагаем, в центре Парижа, пробу, известное число сеансов. Если это психологическое, обыкновенно видят, что изменения происходят очень-очень быстро. Если нет, есть вероятность, что это органическое. Но по сути, в самом начале, в некоторых случаях ничто по-настоящему не позволяет нам сказать, имеем ли мы дело с чем-то физиологическим или психологическим. То, что вы можете также найти, иногда, — это очень-очень выраженное падение начиная с известной частоты.

Но это читается. В случае физической потери слуха, при быстрой передаче внутреннего уха, кривая перцептивной трудности обыкновенно восходящая до известной точки, затем есть полное падение. Это уже признак. Теперь, когда мы просто перечислили или описали некоторые из этих возможных схем, попытаемся понять, как они появляются, что они на самом деле означают, что они отражают. Если мы понимаем значение, физиологическое и психологическое, этих разных кривых, это позволит нам также наладить программы с большей точностью и тонкостью. В центре, как парижский, у вас есть удача встречать людей со всего мира.

Мы приняли огромное количество людей, с очень разными трудностями. Мы теперь дошли до точки, где способны наладить некоторые стандартные программы. В Париже мы делаем 500 сеансов в день. В Париже, в среднем, мы делаем 500 получасовых сеансов в день. Если бы нам пришлось персонализировать каждый из них для всех этих индивидов, мы бегали бы без остановки. Мы знаем, что со стандартной программой это работает.

Мы знаем, что со стандартной программой мы получим хорошие результаты. И если бы мы могли индивидуализировать программу… индивидуализировать программу. Помимо первого случая, который мы рассмотрели и объяснили в терминах закрытой селективности и её корней, её таламического происхождения, помимо этого первого слушания, всё остальное может объясниться динамикой наружного, среднего и внутреннего уха. У нас здесь наружное ухо, внутреннее ухо, а между двумя — три косточки. Вот наружное ухо.

У нас есть очень-очень мощная мышца, напрягающая мышца, которая идёт вперёд и внутрь, называемая напрягателем молоточка, или напрягателем барабанной перепонки. Есть другая, которая тянет больше внутрь, вверх и наружу, напрягающая мышца или сухожилие. Эта самая маленькая. Что интересно, она имеет всего 6,2 миллиметра в длину; это, быть может, самое маленькое сухожилие во всём теле, и это то, которое появилось позже всего в эволюции животных. Быть может, именно потому, что это поздний пришелец в эволюции видов, оно трудно поддаётся активации и приведению под сознательный контроль. На деле, самая важная работа, которую мы здесь делаем, с Электронным ухом, — это сделать это особое сухожилие действенным и подчинённым намеренному контролю индивида.

И опять же, быть может, потому что среди разгибающих мышц это одна из последних, поздний пришелец в эволюции. Быть может, по этой причине оно одно из самых трудных для приведения в движение, для приведения в работу. В то же время, хотя оно поздний пришелец и довольно трудно активируемо, если нам удаётся привести его в движение, по контр-реакции оно приводит в движение всё, что пришло прежде. Например, вертикальность, которая очень связана с мышцами разгибающего типа, вводится в игру, приводится в игру работой над этим напрягателем. Наковальня, срединная косточка, прикреплена связкой. Молоточек и наковальня практически спаяны друг с другом, один прижат к другому.

Между наковальней и стремечком, напротив, есть пространство, отверстие. Причина, объясняющая это разделение, состоит в следующем: филогенетическая, или архитектурная, группа различна. Первая пара, молоточек и наковальня, имеет своё происхождение, на филогенетическом плане, в первой жаберной дуге. Первая жаберная дуга даёт молоточек и наковальню, и она также связана с челюстями. Под жаберными дугами мы понимаем самую первую форму клеточного деления и начала структурирования плода. Вторая, которая больше связана со стремечком, к внутренней части, связана с мускулатурой всего лица.

В то же время она создаёт и способствует развитию гортани. Так, первая жаберная дуга, связанная с молоточком и наковальней, показывает свою роль в плане артикуляции. Вторая жаберная дуга, которая гораздо больше связана со стремечком, играет свою роль скорее в плане фонации. Это мышца, у которой больше всего работы. В целом, напрягающая мышца, у которой самая большая роль, — это напрягатель стремечка. Именно благодаря ему мы будем делать анализ.

Именно благодаря работе стремечка мы способны анализировать звуки. Натяжение стремечка. Если бы мы могли представить степень натяжения, пределы натяжения, которыми располагает стремечко, идут от плюс пяти до минус пяти. Увидим, что если мы даём стремечку огромное натяжение, это потянет его наружу. И чтобы понять то, что следует, нам надо вернуться к некоторым понятиям психофизиологии и физики. Я беру, например, очень низкую частоту, большую длину волны, или среднюю частоту, или более высокую частоту.

Но в природе это сложные звуки. На самом деле, в природе это сложная организация всех этих звуков. Где находят чистые звуки? Если я соберу всё вместе, я получаю кривую примерно вот такую, которую я могу анализировать тем, что мы называем кривой Фурье. Ухо работает как анализ Фурье, как этот метод анализа. Я объясню вам это позже; это очень важно.

Я буду вычитать, что мы называем вычитать, звуки. Я уменьшаю, я отсекаю восприятие высоких частот. Я слишком напрягаюсь: я уменьшаю восприятие высоких частот. Если я хочу всё это анализировать, если, напротив, я хотел бы мочь анализировать все тонкие вариации в плане вибраций, мне надо будет дать очень-очень короткое натяжение. Мне нужно отпустить натяжение. Я могу скорее расслабить, расслабить.

Тут есть расслабление. Чтобы делать анализ, я должен быть более расслабленным. Чтобы делать анализ без высоких, я должен быть здесь, расслабленным. И в этом смысле мы ничего не делаем. Итак, чтобы мочь анализировать эти звуки, нужно известное равновесие между двумя крайностями, известная степень гибкости. Но если я тяну очень-очень сильно здесь, я толкаю всю цепь, я толкаю её вот так.

Я выкручиваю игру косточек и толкаю очень сильно наружу. И молоточек придёт вот так. И он отпускает мембрану. Первая косточка выкручивается и ослабевает. Он отпускает мембрану. И он расслабляет мембрану барабанной перепонки.

Я рискую тогда слышать лишь низкие. Делая это, риск, который я беру, — это не мочь уловить ничего, кроме звуков низкой частоты. Звуки низкой частоты — это звуки, которые навязываются индивиду: вам не надо делать усилия. И если вы делаете это, вы в конце концов… Если я захожу слишком далеко, в очень-очень коротком натяжении, если я слишком напрягаюсь на уровне стремечка, я разрушаю все возможные частоты, и единственное, что войдёт, — это низкие частоты. Если, напротив, я хочу иметь гибкое натяжение, если я хочу быть более расслабленным…

я потяну всё это за собой… косточки в противоположном направлении. Чем больше я спускаюсь здесь, тем больше я действую на барабанную перепонку, тем больше он будет слышать, тем больше он будет отсекать низкие частоты. И чем больше натяжения в этой точке, играющего на барабанной перепонке, тем больше появляется возможность уловить высокие частоты. Если я также помещу цифры, я получу все возможные кривые. Если бы мы попытались представить это, то есть степень натяжения и открытости на уровне напрягателя, барабанной перепонки, и если я рассуждаю симметрично, предположим, что я возьму, например, что всякий раз сумма даёт ноль: если я ставлю, например, плюс три, минус три, это даст ноль.

Это всегда будет среднее. Кажется, что, даже глядя на эти кривые, есть некий уравновешенный аспект, где срединная часть кривой, кривая на уровне тысячного, кажется точкой-стержнем, ниже или выше которой вы констатируете, что кривая часто уравновешивается. Скорее чем точка вращения, это всегда будет симметрично. Кажется, всегда есть некое равновесие, некое вращение вокруг точки-стержня. Но сумма, как бы на это ни смотреть, обыкновенно в конце концов даёт ноль. Теперь, если я продолжу с двумя симметричными числами, как, например, три.

Оба числа симметричны. У меня будут кривые вроде этой. Все будут симметричны. Плюс пять, плюс один, плюс один. Минус один, минус один. Пока они остаются симметричны…

я не знаю, следят ли за мной; я немного теряюсь тут. Для других я потеряюсь. Посмотрим на это под другим углом. Возьмём самые простые кривые. Например, срединная точка, которая есть 1000, которая есть точка-стержень. Тут кривая делится надвое.

Тут кривая снова делится надвое. Между 800 и 2000 герц есть важная точка здесь, срединная зона, точка вращения. Между 2000… центральная зона, точка вращения около 1000. Теперь здесь у меня две шкалы. Ноль здесь.

У нас есть плюс пять и минус пять, плюс пять и минус пять. Мы подразделим это в терминах крайностей, которые поднимаются, плюс пять и минус пять, тем или иным образом. Антагонисты всегда сойдутся в срединной точке. Я могу иметь указания, согласно которым антагонист, противоположное, всегда перекрестится на 1000. Например, я беру два. Например, плюс два, минус два.

Плюс два в плане восприятия низких частот уступит место минус два в плане высоких частот. Или я могу иметь и обратное. Эти кривые — кривые довольно частые, но они всегда перекрещиваются. Восходящая кривая и нисходящая кривая всегда перекрещиваются с линией нуля около 1000. Если у нас одни и те же указания, одно и то же значение, которые перекрещиваются в один и тот же момент, у нас всегда будет срединный срез. Увидим.

У меня плюс два. Плюс два. Увидим. Другая кривая — это та, которую мы называем кривой с центральной впадиной. И здесь она представляет уравновешенный аспект, но по некоей в роде инвертированной схеме. Вы можете иметь плюс два в плане низких частот, плюс два в плане высоких частот, но и здесь, на 1000, это базовая точка, точка-стержень.

Что это значит? Только что мы видели, что обе направлены к 1000. Именно она направляет всё. Теперь эта начинает противиться. Что это значит? Мгновение назад мы видели, в предыдущих кривых, что именно натяжение на стремечке, мышце стремечка, как бы диктует другую кривую.

В этом самом случае, когда у нас этот центральный срез, что происходит — это что мышца, напрягатель молоточка, начинает теперь противиться мышце стремечка, с тем же значением, на уравновешенной основе. Поскольку эта очень сильна и другая очень сильна, у нас будет кривая вроде этой, которая очень выражена. Следовательно, мы можем иметь ситуацию, где, в мышечной игре, много натяжения, которое тянет внутрь на стремечко, много, которое тянет на молоточек, и мы получаем этот особый тип нижней точки. Мы получаем кривую с остриём. Тяга одной мышцы не пропускает звуки низкой частоты, а тяга другой мышцы не пропускает звуки высокой частоты. Единственное место, где у них может быть игра, — это в центре.

Так, единственная чувствительность, которая у вас была бы, располагалась бы в срединной зоне. И та, и другая, эта кривая с остриём или то, что мы называем впадиной среднего уха, чрезвычайно, чрезвычайно трудны для исправления. Если мы знаем физические причины этого, тогда, скорее чем использовать стандартную кривую или стандартную программу, мы можем использовать программу, которая будет в точности обратной тому, что они представляют, что позволяет нам работать гораздо быстрее. Как мы индивидуализируем? Возьмём особую кривую, например. Возьмём кривую, которую мы часто встречаем, в особенности в центрах, как наши, а именно то, что мы называем впадиной среднего уха.

В особенности кривую, где оба тракта, воздушная проводимость и костная проводимость, схожи. Если мы используем обычный подход, обычную стандартную программу музыки, которая имеет восходящую кривую, минус пять, плюс пять, и я противопоставляю её, в нижнем канале, плюс пять, минус пять, что есть стандартная программа, я не смогу дать этому человеку опыт, во-первых, мочь войти в контакт со своей привычной позой слушания, затем контрастировать её с более действенной позой. Я должен изменить программу, во-первых, чтобы дать ему ощутить и распознать свою привычную позу, которая есть минус пять, минус пять, и которая соответствует впадине среднего уха, плюс пять, плюс пять, и я противопоставлю её минус пять, контрастирую с противоположным, плюс пять, минус пять. Это не инвертировано с другой стороны, но я скажу, что на машине мы не поставим минус пять, минус пять вверху, плюс пять, плюс пять вверху. Это скорее… Ах, для этикеток!

Ах да, это каналы! Это верхний канал! Да, именно так! Это верхний канал! Мы должны инвертировать каналы, если хотим поступить так. Вот идея, по сути.

Если теперь это обратное, если бы у меня была эта… Если, напротив, я должен инвертировать само остриё… Я сделаю минус пять. Вы могли бы начертить до пять, пять, пять, пять, пять, я попытался бы контрастировать, плюс пять, плюс пять… Вы видите, что числа всегда одни и те же. И как сделать, чтобы быть…

Вы увидите, стало быть, что всегда есть некое равновесие между двумя, первым и вторым, первым и третьим, вторым и четвёртым: вот что я делаю для верха. Вы увидите, стало быть, что всегда есть некий аспект равновесия. Для точки, впадины или вершины, я беру её как нулевую отсчётную. Чтобы рассчитать степень модификации, я беру остриё для низа и пользуюсь им как своего рода нулевой точкой. И я рассчитываю, по расстоянию, сколько там степеней. И я пытаюсь рассчитать, в уме, количество децибелов в плане вариации профиля.

На деле число децибелов в плане вариации профиля — то же, что число децибелов на уровне острия, а здесь это варьирует максимум на 20 децибелов. Обыкновенно мы констатируем, что есть свобода около 20 децибелов для этих схем. Это предел. Даже если есть неправильности между двумя, я не обращаю на них внимания. Я смотрю, где располагается эта линия, и делаю среднее. Надо усреднить это, в известной мере.

На этой стадии переходят к нулю. Это относительно. Я не обращаю внимания на остальную часть кривой. Остальное, в плане типа кривой, очень-очень относительно. У нас нет смещённой центральной зоны и крайностей кривизны, на которые мы смотрим. Это позволяет мне рассчитывать в терминах плюс-минус пять.

Я рассчитываю и помещаю это всегда в противоположном направлении. Это позволяет мне, стало быть, рассчитать нынешнюю позу слушания человека, затем контрастировать её с её точным противоположным. И когда так делают, это работает очень хорошо. Когда вам удаётся сделать это с точным противоположным тому, где находится человек, вы констатируете, что изменения наступают очень-очень быстро. Это имеет неудобство, однако. Не надо оставлять это надолго, в той же позиции.

Пять в низких частотах и плюс три: это неуравновешенно, вот так. Когда это не уравновешивается, вы констатируете, что зона-стержень смещается, что центр приходит и помещается внутри этого особого диапазона, от 750 до 3000. Можно довольно хорошо отыскать схему. Например, если у нас минус три в низких частотах, потом это поднимается до известной точки, потом приходит к плюс два: и здесь это не очень уравновешенная вещь, но центральная зона-стержень упадёт, вероятно, с 1000 до 750. Вчера девушка, которую мы сперва видели в Торонто и которую мы продолжаем наблюдать здесь амбулаторно, представляла поначалу очень-очень особую связь. Не было никакой связи между мышцами, напрягателем стремечка и напрягателем барабанной перепонки, сильной для дыхания.

Я начал пытаться изменить некоторые из этих кривых. На функциональном плане это как курсор: с переключателем, настроенным на ноль, вы идёте к плюс пять или минус пять в ту или иную сторону. Куда вы помещаете высокие частоты, а ниже — низкие частоты? И это в точности то, что у нас есть на Электронном ухе: плюс пять, минус пять. Я тогда начал атаковать… всегда идя от нуля к пяти, я имею в виду уменьшая его, по сути, в нужную сторону.

Часть 4

Теперь здесь эта часть почти плоская. В центре эта зона обыкновенно плоская, и именно это образует ухо — срединная часть, там, где она должна быть, и где она работает лучше всего. Это между тысячей и двумя или тремя тысячами герц, и это зона, в которой ухо работает лучше всего. И именно от этой точки мы прибавляем или вычитаем децибелы, чтобы построить нашу кривую. Удержим в уме, что на этой оконечности мы играем на мышце молоточка, а на другой оконечности мы играем на мышце стремечка. Приписывая каждой из них цифру, мы можем визуализировать количество мышечного натяжения, которое осуществляется в этих системах.

Если я тяну достаточно сильно на мышцу молоточка, барабанная перепонка приподнимается. Если я тяну сильно на мышцу молоточка, я толкаю мышцу стремечка внутрь. Если я тяну слишком сильно на мышцу стремечка, мышца молоточка отталкивается наружу. Есть, стало быть, своего рода синергическая система равновесия. Мы всегда берём противоположное. Мы всегда берём противоположное.

И мы всегда приходим к противоположностям или к равновесию в ту или иную сторону, либо отрицанием, либо прибавлением, и всегда с центром как точкой отсчёта. Если обе мышцы полностью уступают одновременно, тогда мы получаем эту форму чаши, эту впадину среднего уха. Но они обе всегда живые, обе в действии; это намеренно они менее напряжены, но они остаются всегда в натяжении. Они всегда в некоей форме натяжения, или согласия между собой. Это важно. Это согласие.

Согласие. Но они живые. Они живые. Они никогда не мертвы, эти мышцы. Они всегда работают тем или иным образом, либо очень расслабленно, либо очень напряжённо. Теперь предположим, что есть асимметрия в натяжениях.

Если натяжение в этих двух мышечных системах асимметрично. Эта, например, будет в известный момент играть очень-очень сильно, будет отсекать очень сильно. Если напрягатель молоточка тянет очень-очень сильно, он отсечёт. Он отсечёт низкие частоты. Если бы у нас была хорошая система равновесия мышц, другая взяла бы на себя по меньшей мере верх. Скажем, мышца молоточка решает тянуть очень-очень сильно, а в обратном направлении напрягающая мышца стремечка тянет столь же сильно: тогда мы получаем это остриё.

Теперь, напротив, если именно эта тянет очень-очень-очень сильно — если эта более низкая мышца тянет очень сильно — а другая тянет очень мало, будет смещение. Будет смещение точки опоры, центра тяжести, который перейдёт, быть может, с 1000 на 2000 или 3000 герц. Точно так же, если эта очень-очень сильна — плюс 5, я беру крайние значения — будет это, а другая давит. Если, напротив, есть огромное расслабление напрягателя барабанной перепонки и немного натяжения со стороны стремечка, у нас будет и здесь эффект равновесия, но центр тяжести, точка опоры, сместится. Для этого делают плюс 2, плюс 1. Вот как получают кривые.

Вот одна: нисходящая почти на всём протяжении, кроме лёгкого подъёма в самом начале. Вот это очень-очень большая кривая тревоги. Это очень-очень выраженное состояние тревоги. Если только это отпустит, это депрессия. Это спускается, и впадаешь в депрессию. Остаётся ещё немножко сопротивления в подъёме начала.

Человек ещё цепляется, но его энергии рушатся очень-очень быстро: это состояние тревоги. Видите, это позволяет играть на этом, на превышении средины. На этой последней кривой точка опоры — это, быть может, 150. У меня 150, 500. У меня 150, 750. Вот интересная вещь, которую я могу вам предложить: я работаю на этих двух цифрах.

Я работаю над этим годами, над возможностями, над крайностями, более тридцати лет. Это в точности 800 герц и 3000 герц, в точности. И что меня интересует — это что физиологи — те, кто знает — нашли эти две те же цифры. Что меня интересует — это что вот уже семь или восемь лет все физиологи, которые пытаются понять работу внутреннего уха, пришли к тому же выводу. Теперь известно, что 800 герц отражает натяжение, игру мускулатуры. А все, напротив, спрашивают себя, чему соответствует 3000.

3000 отражает другую сторону кривой, и в особенности костную проводимость. 3000 отражает аспект противовеса этой схемы типа Максиндейла. Быть может, легче теперь задавать вопросы. — Я хотел бы узнать, чему соответствует «плюс 5» в терминах децибелов? 20 децибелов, 30 децибелов? — Считается, что настоящий Максиндейл составляет максимум 20 децибелов.

Вес — это Максиндейл. Но разрыв может достигать более 35–40 децибелов. Надо считать 20 децибелов, вот это настоящий Максиндейл. Пределы — это плюс 20 вверху и минус 20 внизу. Так что у нас диапазон 40 децибелов максимум. Чтобы осуществить это электронным образом, понадобилось пятнадцать лет, чтобы суметь воспроизвести эти параметры на электронном плане.

С эквалайзерами, которые обыкновенно находят на рынке, диапазон, тот, с которым мы работаем… надо поговорить об этом с Марком. Я думаю, это то, что мы будем делать в ближайшие годы. Благодаря прибору, который у нас есть, который позволяет нам видеть кривую на всех частотах, которые мы хотим — благодаря в большой мере новому тесту слушания, который позволяет быстро видеть кривую на всех частотах и на всех децибелах, которые мы хотим — мы в состоянии вновь взяться за Максиндейл. У нас есть даже возможность измерить, что происходит на 40 децибелах. Мы вновь начинаем переосмыслять всю эту систему Максиндейла в этом диапазоне 40 децибелов, который очень хорошо соответствует динамике уха, динамике согласия и разногласия, на диапазоне 40 децибелов.

Приведу вам пример — вы, быть может, его не увидите. Время от времени, например, есть дети, у которых очень-очень хорошее ухо. Время от времени, например, мы натыкаемся на нечто, с чем не очень знаем, что делать, и это ставит нас в затруднение. Есть молодой, у которого ухо безупречно восходящее, но которое вовсе не работает. У вас такие бывали, не знаю… — Мальчик, который был у нас вон там, с наркотиками, из Саскатуна.

— А, наркотики дают такое. Это вот героин. — Уэйн Макдональд, да. ЛСД, героин, наркотики дают эту кривую. У этого мальчика была эта кривая совершенно открытая, восходящая. Мы посмотрели на это и сказали себе: почему он здесь?

Он был с левым доминированием. Единственное, что мы смогли найти, — это левое ухо. Если у вас есть лежащая в основе динамика, это другое дело. Под этой кривой есть другая лежащая в основе динамика. Есть подспудная динамика у этой кривой, которую теперь можно считать поверхностной в известной мере. И если бы мы могли увидеть лежащую в основе кривую, она дала бы нам лучшее представление о настоящей динамике в игре.

Это образ, который я часто привожу, но он верен. То же самое происходит внутри уха. Образ, который надо держать в голове, чтобы понять, о чём мы говорим: представьте, что вы на берегу моря. Вода может быть очень-очень спокойна, всё кажется мирным. Море выглядит твёрдым, застывшим. И вдруг донный поток, цунами приходит и уносит всё на берег.

Это то же самое здесь. У нас может быть много невидимых подспудных течений. Или же наоборот. Можно иметь здесь маленькие хорошо отрегулированные вещи, несколько очевидных искажений, очень видимых на тесте слушания, но под ними всё спокойно. Тогда можно быть более спокойным. То, что мы теперь делаем, — это идти искать, что происходит внутри.

С новым тестом слушания мы получаем лучший образ настоящей внутренней динамики, которая не всегда видима, и мы можем действовать на неё с самого начала. Вот как поступают. Дают здесь, например, звук 50 дБ. Пока мы делаем тест, мы даём предварительный звук. На 1000 Гц. Например, на 50 дБ, на частоте 1000 Гц.

Затем, как только эта частота выбрана, нажимают кнопку, которая называется «Dual Tone». Дают другую частоту, на половинном уровне, но всё ещё слышат и первую, и вторую — первая остаётся присутствующей. Испытуемый, с помощью джойстика, пытается уравнять обе. С этим новым подходом у нас есть предварительный звук. Выбирают частоту, какую хотят. Затем приходит второй звук на другой частоте.

Когда ухо хорошо в низких, стараются получить прямую линию. Просят человека указать, когда обе частоты на одном уровне интенсивности. Если ухо в основе хорошее, получают примерно плоскую линию, хорошо прямую. Посылают звук, а мы его варьируем. Испытуемый, со своим джойстиком, ищет, указывает нам, ищет ту же высоту. Нормально, если он даёт нам ту же высоту, линия прямая.

Если ему удаётся уравновесить обе на одном уровне, получают примерно прямую линию. У меня есть ребёнок, например — я привожу того, потому что он поразителен. Это ребёнок, который взбудоражил почти целую команду в Голландии. Постойте: Баккер и Ван дер Влугт. Это ребёнок, которого они наблюдали семь лет, не имея возможности ничего сделать. В противоположность, привожу вам пример случая, который немного поставил в тупик многих людей, которые пытались работать с этим молодым мальчиком.

В частности в Голландии был очень-очень известный исследователь в области расстройств обучения, некий Дирк Баккер. Он очень много публиковал. Он работал семь лет с этим мальчиком, ни к чему не придя. В конце концов он его прислал. Ван дер Влугт пришёл с ним. Ван дер Влугт и Дирк Баккер работали вместе оба.

Ван дер Влугт пришёл в Париж, приведя этого мальчика к доктору Томатису. И его уши были вот такие: безупречно восходящая кривая с первой системой. Когда я сделал динамику уха — когда я пошёл глубже с этой новой системой — ухо было вот такое. Правое ухо было вот такое. Правое ухо имело восхождение снизу, а левое ухо имело нисходящую кривую. Он сделал около ста сеансов, и было кончено.

После сотни сеансов всё пришло в порядок, и было кончено. Ребёнок изменился очень-очень быстро. Только это и надо было наладить. В известный момент надо было это наладить. Это может существовать. Можно, стало быть, встретить случаи, где начальный тест даёт кривую удивительно, на вид безупречную, и где, однако, ни к чему не приходишь, потому что это немного ложный образ.

Это касается всех подростков, особенно подростков. Я сказал вам, что есть молодой, которого вы видели прежде, у которого очень красивая кривая, и с которым мы, впрочем, работали, и который, однако, сопротивляется нам очень-очень сильно. Это возможность. Мы надеемся получить этот тест в скором времени. Вы поняли? Чтобы сделать хороший тест слушания отныне, в некоторых случаях надо будет пойти дальше, чем мы делаем.

В большинстве случаев, когда мы делаем наш тест слушания, внутренний образ и внешний образ совпадают. Но в некоторых случаях мы можем быть обмануты. Когда читают тест слушания: с самого начала надо учитывать одновременно и левое, и правое ухо. В вашей голове вы их накладываете. И, мысленно, вы подразделяете на три зоны. Было бы, быть может, хорошо, впрочем, на тестах немного усилить черту.

В самом деле, было бы желательно, чтобы помочь в этом смысле, усилить более тёмной чертой, на тесте слушания, эти возможные подразделения. По опыту, по опыту многих случаев, правая сторона представляет всю динамическую сторону испытуемого. Всё, что динамической природы: его действие, его интенциональность, его будущее, его устремления, то, что он сделал. Отношение к другому, и особенно отношение к отцу. Отношение к отцу. Тогда как левая сторона обращена к прошлому, к матери, к земле.

Левое ухо относится гораздо больше ко всему символизму прошлого, матери, в плане рождения, пассивности, рецептивности. Это понятие трудно дать переварить. Оно очевидно для психоаналитика, очень-очень ясно для тех, кто приходит из психоаналитической подготовки. Но для того, кто работает лишь над поведением в чистом виде — модификаторы поведения, например — такая схема, конечно, очень трудна для принятия. Но я вам выдам один из первых элементов, который ко мне пришёл, который позволил мне понять, что ритм человека разыгрывается между правым и левым. В ту эпоху.

Я поделюсь с вами опытом, который случился со мной в момент, когда я ещё занимался хирургией, в эпоху, когда я, очевидно, не имел никакого интереса мыслить в терминах правого или левого, динамики отца или матери. Это ребёнок, который пришёл ко мне, потому что был леворуким. Мальчик пришёл ко мне, потому что был левым. Не из-за самой его левой руки он пришёл ко мне, а потому что он не отвечал своим возможностям. Не по сути из-за его левой руки со мной консультировались, а просто потому что этот мальчик не функционировал на высоте своих предполагаемых способностей. Это самый известный колледж Парижа, колледж Франклина — иезуитский колледж, лучший в Париже в ту эпоху, — который прислал мне этого мальчика.

Они прислали мне этого ребёнка, потому что знали его умным и что он не получал результатов, которых можно было ожидать. Ему было двенадцать лет. Это был молодой ученик. Американский мальчик. И поистине очень блестящий. И я просто тронул его правое ухо, и ничего более.

И он пришёл ко мне сразу после, говоря мне — без того чтобы я понимал динамику, без того чтобы он сам её понимал: «Я не хочу вашей истории, это слишком сближает меня с моим отцом.» Он сказал мне это в лоб: «Я не хочу больше иметь ничего общего с вами, не хочу больше иметь ничего общего с вашим устройством или вашим подходом, потому что это слишком сближает меня с моим отцом.» В ту эпоху — это тридцать, тридцать пять лет назад — я совершенно не имел понятия, что ответить этому мальчику. Я уважил его желание. Сегодня я был бы гораздо убедительнее, я думаю, чтобы уговорить его продолжать. Он остался леворуким, стало быть, остался со своими проблемами неиспользования своего потенциала.

Он сохранил свою позу леворукого, левого доминирования, и он никогда по-настоящему не достиг полной действенности программы. Вы видели, что мы всегда работаем правое ухо. Вы видели, что мы всегда отдаём предпочтение правому уху. С самого начала уже работают с 7. Вместо того чтобы поставить 10 вначале, мы ставим уже 7, и дают правое доминирование. С самого начала лечения правое ухо предпочитается в известной мере.

Например, настраивают баланс на 10 для правого и 7 для левого. Уже вызывают преимущество правой стороны. С самого начала мы стремимся вызвать преимущество правого уха. Факт активации правой стороны довольно удивителен, потому что именно левое ухо движется первым. Именно левое ухо всегда изменяется первым. Даже если мы сосредоточиваемся на правом ухе с самого начала, любопытно, что обыкновенно именно левое ухо начинает меняться первым.

Итак, именно вся глубокая, эмоциональная сторона прошлого изменяется сперва. В нашей рамке именно более глубокие слои личности, самые примитивные, самые укоренённые, меняются первыми. А динамика, связанная с правым ухом, следует затем. Это правда, что, когда вы видите, как левая сторона движется быстрее всего, даже будучи на 7, это значит, что левая сторона осталась ещё более возбудимой. Если вы это наблюдаете, держа в уме, что предпочитают именно правое ухо, это значит, что левая сторона ещё более возбудима. Даже если правая сторона предпочитается и левое ухо уменьшено, с самого начала, вы должны заключить, что динамика, глубокая эмоциональная динамика, остаётся очень присутствующей.

Глубокие случаи, как венесуэльские, заслуживали бы, быть может, чтобы их заставляли спускаться быстрее. Самые глубокие случаи, самые нарушенные, которые мы, без сомнения, найдём здесь, в Боско, должны были бы, быть может, продвигаться быстрее через латеральность, как мы делаем теперь в Париже. Или, быть может, иногда, это скорее наоборот. В некоторых случаях может даже быть желательно сделать обратное. Если у нас человек с крайним правым доминированием — что обыкновенно даёт очень параноидную картину — мы можем начать с того, чтобы полностью инвертировать процесс и сделать этого человека более с левым доминированием, в известной мере. И мы делаем это из-за очень-очень зрелищных изменений, которые это вызывает в личности.

Надо быть очень-очень осторожным, конечно, и следить за ними очень близко, чтобы они не потеряли всю полноту своего правого доминирования. Хотят уменьшить правое доминирование, но не опрокидывая их в сферу левого доминирования. Каковы параметры, которыми располагают с самого начала, чтобы подойти к тесту слушания в терминах левого уха и правого уха? Что ж, левое ухо. Левое ухо выявляет нам то, что отпечатано в глубине. Даже если правое ухо можно видеть или понимать как более динамическую, более активную часть личности, мы никогда не можем забыть, что левое ухо имеет более глубокие корни и несёт сильный эмоциональный заряд.

Иногда у вас есть полностью восстановленное правое ухо, но ребёнок полностью преображён, и вы хотите остановить лечение. Например — вещь, с которой вы очень часто здесь столкнётесь — после стольких сеансов вы констатируете, что правое ухо безупречно восстановлено, и вы будете в этот момент склонны прервать лечение. Но если вы не исправили левую сторону, вы построите красивый дом с термитами внутри. Если вы не продолжили лечение до точки, где левое ухо выравнивается по правому, всё, что вы сделали, — это возвели красивый внешний фасад без ничего внутри, чтобы его скрепить. Например, девушка, которую мы видели вчера, Гита: правое ухо довольно хорошее. Левое ухо показывает ещё более глубокое сопротивление, во встрече с отцом.

Если мы остановим лечение теперь, если мы прервём его на основе наблюдаемого поведения — которое позитивно в данный момент, девушка начинает диалог с отцом впервые в своей жизни, чем отец очень впечатлён — мы рискуем увидеть, как глубокие корни вновь всплывут. Всякий раз левое ухо поднимает на поверхность элементы со дна, с которыми надо идти до конца. Левое ухо даёт вам, стало быть, указание глубины трудностей и степени, до которой вы должны продолжать лечение, чтобы получить длительные эффекты. Всякий раз, когда у вас искажённый профиль на левом ухе, и эта же вещь воспроизводится, отражается на правом ухе, вы знаете, что жизненная реакция момента вызвана чем-то другим. Вы можете автоматически предположить, что проблемы поведения, которые проявляются в ухе, имеют очень-очень глубокие корни в прошлом. Предположим, что на левом ухе у нас остриё на 1500 герц.

И я привожу его сюда с правой стороны. С тем же на правом ухе. Я могу быть уверен, что ребёнок в очень сильной, очень агрессивной позиции. Я могу быть уверен, что ребёнок переживает очень сильную агрессию в данный момент, агрессию, которая переживается физически на уровне 1500 и которая может даже затронуть его здоровье в форме саморазрушения. И поскольку это в области лёгких, всё произойдёт на уровне лёгких, астмы и т. д. Лёгочная, дыхательная зона: проблемы проявятся приступами астмы, аллергиями, дыхательными трудностями.

Если остриё происходит на 1000 герц, но его нет на правом ухе, мы знаем, что у испытуемого огромная проблема отрицания, которая не выражена. Мы можем автоматически предположить, что молодой несёт в себе, в латентном состоянии, очень-очень сильную агрессию против отца, но что она ни проявлена, ни прожита. Если вдруг однажды она проявится на правом ухе, она может также вылиться в язвы желудка. Теперь, когда мы все хорошо поели, возможно, что, если мы сделаем обследования, мы увидим нечто и сможем установить это с правой стороны. Вполне возможно, что сегодня утром, после того, что мы ели вчера вечером или сегодня утром, мы покажем остриё на одном правом ухе. Если слева ничего нет, это значит, что мы слишком хорошо поели вчера вечером.

Но только на правом ухе, на 1000. И это указало бы нам, что — поскольку этого нет на левом ухе — это не нечто глубокое, это нечто более преходящее, что отражает тот факт, что мы, быть может, слишком хорошо поели сегодня утром или вчера вечером. Стало быть, очень-очень важно учитывать игру между левым ухом и правым ухом, чтобы измерить глубину «здесь и теперь». С более недавним оборудованием мы можем нацеливаться гораздо точнее на точную степень частоты и точную степень децибелов для данного острия. И я думаю, важно, на деле, отметить зону, которую мы не можем достичь микрофоном. Это зона, которая здесь.

Я не уверен, но думаю, что это так. Это на 1200 Гц, это сердечный ритм. Зона, которую мы пока не можем исследовать нашим микро-аудиометром, — это сердечный ритм. 1200 герц, говорит доктор Томатис, и это отражает зону сердца. И если мы можем её обнаружить на левом ухе, мы можем предвосхитить, предсказать и предупредить инфаркт миокарда, сердечный приступ. Это очень-очень важно с превентивной точки зрения.

750: двенадцатиперстная кишка и поджелудочная железа. На 750 у нас двенадцатиперстная кишка и поджелудочная железа. 500: тонкая кишка. 250: толстая кишка, нижний кишечник. Начиная со 125 и ниже, это вся зона, которую мы называем сексуальностью. Когда смотрят на тест слушания, как этот, с самого начала, способны ли мы распутать и выявить все параметры разом?

Это правда, что наш дух — чудесный компьютер, и что, осознаём мы это или нет, наш дух мог бы, вероятно, учесть все параметры разом. Если кто-то приходит ко мне в Париж, потому что хочет петь, я об этом не говорю, я это интегрирую, но я об этом не говорю. И всю эту нижнюю часть, связанную с сексуальностью, я не учитываю. Нет, что меня интересует — это увидеть, как представляется эта зона, потому что это зона, где он хочет петь. Всё, на что я смотрю, — это эта зона, между 500 и 3000 или 4000, которая больше связана с пением; об остальном я не говорю. Если у него что-то есть здесь, я ему скажу: вы плохо поёте, это неверно и т. д.

Я буду говорить ему о его пении, я останусь спокойным. Я сосредоточусь лишь на том, что человек приносит мне как проблему: вы не можете хорошо петь в такой-то зоне. Остальное я оставляю в стороне. Количество информации, которое можно извлечь из теста слушания, часто столь обширно и столь лично, что мы не можем — мы по сути не имеем права — раскрыть всё, разве что человек придёт к вам с запросом на глубокий анализ. И даже там, уже по моему собственному ощущению, это не то, что я люблю делать. Мне претит трактовать всю динамику.

Например, кривая в воздушной проводимости может быть очень-очень хороша, но кривая в костной проводимости может быть гораздо, гораздо ниже. Всякий раз, когда есть разная кривая, я знаю, что мы сможем помочь испытуемому значительно. Это лучше. Всякий раз, когда я вижу самый большой разрыв, я знаю автоматически, что мы сможем помочь человеку чувствовать себя более живым и лучше в себе самом. Но я не хочу входить в детали его внутреннего мира. Я не хочу входить во всю историю, открывать ящик Пандоры, если хотите.

Но если доходят до точки, где человек этого просит, тогда мы это делаем. Если клиент приходит к вам с этим точным запросом — «я хочу рассмотреть более глубокие вопросы» — тогда мы можем это принять. Иногда это наоборот. Иногда мы анализируем, например, воздушную проводимость, затем костную проводимость. Да, именно так. Иногда у нас обратное здесь: у нас костная проводимость довольно высока и умеренно восходящая, с воздушной проводимостью ниже.

Есть и другие. Эта, например, очень-очень большой признак клинической травмы. Вот другой профиль, который для меня, поистине, опасный признак. У нас здесь ситуация, где кривая костной проводимости — и вспомните, что костная проводимость — это нутро личности, самая глубокая часть — правое ухо может представлять профиль тревоги, очень-очень восходящий шизоидный профиль. Это, для меня, очень-очень опасный индикатор. Помимо этого, есть эпилептическое решение этому.

Так что я могу направить на электроэнцефалограмму. Я об этом не говорю, но я сделаю электроэнцефалограмму. Я посмотрю, есть эпилепсия или нет; и если эпилепсии нет, я всё равно его сделаю. Когда я вижу этот тип записи, я делаю его автоматически, есть ли явная эпилепсия или нет. Это не амбивалентная сторона испытуемого… Его влекло к морю, и был отказ.

Психодинамика довольно красноречива. На заднем плане, в глубоких корнях, есть чрезвычайно восходящая кривая человека, который очень-очень сильно ищет, вплоть до шизоидности, возврата к матери, возврата к материнскому лону. Тогда как в более активной части, «здесь и теперь», этот человек пытается полностью отрезать себя от матери. Это очень противоположная динамика, очень противоречивая. Держа в уме, что кривая костной проводимости отражает также позвоночник, мы можем выдвинуть гипотезу — и проверить — что у такого индивида позвоночник скорее искривлён и деформирован. Не так ли?

— Каковы были ваши исследования? Они касались… где, в точности, информационный или эмоциональный цикл привязывается к телу для своей функции момента. — Да, именно так, сегментировано вот так. — Я не очень понимаю, как вы работаете от основания, как вы могли бы сперва интегрировать пение, то, что оно должно сказать… Доктор Томатис говорит, что, даже если он не говорит о динамике, он идёт вперёд и работает со всем профилем, но он не будет садиться, чтобы обсуждать тот факт, что, конечно, можно помочь вам петь, но что надо сперва избавить вас от части этого конфликта с вашей матерью.

Он делает это просто, не говоря об этом: вы говорите о пении, надеясь, что остальное придёт вместе, попутно. Если кто-то приходит сказать мне, что он неуютно себя чувствует в своей коже, тогда я начинаю с этого и говорю о коже. Это очень важно для нас: мы не встречаем этой трудности здесь с нашими молодыми, потому что тот факт, что они здесь, в Боско, мы знаем, что они здесь по глубоким причинам. Там, где мы встречаем трудности, — это с родителями. Родители приходят порой с вещами чрезвычайно тревожащими, и мы должны поставить их на стандартную программу; в некоторые моменты проблемы всплывают к сознанию, и они, быть может, нам о них говорят. Но во многих случаях мы должны держать это при себе.

Доктор Томатис говорит, что в самых нарушенных случаях, с родителями, в Париже, они вынуждены идти на гораздо более глубокий уровень. Например, в случае шизофрении, где обыкновенно имеешь дело с тремя поколениями: ребёнок-шизофреник будет обыкновенно иметь шизоидную или шизофреногенную мать. Надо, стало быть, иметь даже бабушку в процессе: лечить сперва мать, затем ребёнка. Причина в том, что бабушка всегда согласна. Что интересно — это что я ещё ни разу не встречал бабушку, которая не была бы согласна, на трёх поколениях. Обыкновенно воображают, что они были бы против, но они всегда очень-очень благосклонны.

И они более сознают, что они во главе явления; обыкновенно они очень-очень сознают, что проблема начинается с них. Например, аутичные матери очень сильно отказываются. Приёмная мать была бы более достойна восхищения в этом отношении. — Профиль аутичного ребёнка, был бы это понижение порога или закрытая селективность? Какого рода профиль можно было бы получить с ребёнком с закрытой селективностью? — Закрытая селективность, наверняка.

Очень часто очень хорошее ухо. Часто хорошее лежащее в основе ухо. Дело в том, что часто они могут очень хорошо петь. Это значит, что часто можно увидеть, идёт ли речь о шизофрении. Тогда как с человеком-шизофреником наш опыт здесь — это что очень часто у нас полностью открытая селективность, но они очень-очень… очень-очень восходящая кривая.

Часто есть много энергии, очень-очень прямой. Это никуда не ведёт. Это просто перегрузка, снова и снова. Здесь есть проблема. Шизофрения во Франции. Доктор Томатис об этом говорит, и это нечто, что я уже отметил лет десять назад, когда мы в это пустились.

Во Франции то, что они называют шизофреником, мы называем аутистом. То, что мы называем аутистом, они называют полной противоположностью. Это вам объясняет, стало быть, что у вас с шизофреником. Аутичный ребёнок, с чрезвычайно восходящей кривой: они не связаны со своим телом, но есть много энергии, много возбуждения и криков. Но поскольку кривая столь восходящая, ничто не проходит через зону коммуникации. С шизофреником — как мы его понимаем — мы обыкновенно находим закрытую селективность.

Другое, что мы знаем: этот тип кривой. Мы констатировали, с нашими шизофрениками, в особенности теми, кто декомпенсировал… У вас очень-очень восходящая кривая. Они хотели бы жить, они хотели бы… Очень часто они много интеллектуализируют. Но под этим они сидят на огромном количестве депрессии и неуверенности.

И они пытаются… Это столь противоречиво и саморазрушительно, что они в конце концов ломаются. Тони Миллер был таким. Или Шелдон, в известной мере. Они не держатся на ногах. Внешняя жизнь очень-очень отличается от того, что происходит внутри.

Есть настоящий раскол. Обыкновенно селективность будет закрыта вначале. Это обыкновенно кто-то очень умный. — Так вы работали бы очень-очень медленно с этими людьми? Потому что я воображаю, что могло бы случиться, если бы вы… — Работают очень медленно.

И обыкновенно то, что мы пытаемся сделать, — это… Мы надеемся, мы молим, чтобы селективность оставалась закрытой, вначале, и пытаемся заставить спуститься костную проводимость. Костная проводимость — это внутренний страх быть атакованным, быть раненым, быть покинутым. И если вы откроете селективность слишком быстро… для этого нужно сознание. Иначе можно его сломать.

И тогда можно сказать прощай. В случаях, как эти, говорит доктор Томатис, что надо сделать — это уменьшить воздушную проводимость. Попытаться работать с ней, уменьшить её до максимума. Мы используем много пред-сеансов. Да. С новыми машинами мы можем привести костную проводимость быстро, вниз, и попытаться вернуть её на место как можно позже.

Чтобы не пришлось… Работать больше с воздушной проводимостью. Что ж, надо будет рассмотреть случаи вроде этого. Можно вам помочь, воздушная проводимость и костная проводимость. Да, у нас довольно много случаев с высокой костной проводимостью. Все дети, которые перенесли…

физическое дурное обращение. Высокая костная проводимость. В низких частотах. В самой низкой частоте. Да. С того мига, как вы говорите им об атаке, они ощущают…

они ощущают желание. И это должно быть нечто, потому что они очень интересны. Доктор Томатис говорит, что они чувствуют, что они атакованы, и что они ищут этой атаки. Они её провоцируют. И это в точности динамика Кёртиса Козака и… С ними дурно обращались, но они пытаются повторить, подтвердить это дурное обращение, потому что это единственный способ действовать, который они знают.

То, что я смог исследовать больше, — это то, в чём изнасилования потерпели неудачу. Когда девушка рисковала быть изнасилованной, это преследует её всю жизнь. Это, быть может, что это потерпело неудачу, я полагаю. Что интересно: он думает, что случаи изнасилования не существовали. В некоторых случаях некоторые из этих женщин, кажется, ищут прерывания, провоцируют остановку изнасилования. Это очень-очень большая проблема.

Есть ли поистине другое возможное прочтение? В некоторых случаях это очень-очень щекотливый вопрос — было ли изнасилование настоящим изнасилованием. — На каком основании вы решили о левом и правом? Что привело вас к решению открыть зону коммуникации? — Я уже дал часть ответа недавно, некоторые из ключей, несколько минут назад, говоря об этом американском мальчике в Париже. И затем, всякий раз, когда нам посчастливилось открыть зону коммуникации, драма, особенно между отцом и ребёнком…

Всякий раз, когда мы могли открыть субъективность между 1 и 2000 герц, неизбежно ребёнок ищет коммуникации с отцом. Сначала у него новый голос, у него новая кривая. Обыкновенно они приходят к нам по некоей прогрессии, которую мы часто находим. Они приходят с кривой вроде этой, с впадиной посередине. Есть желание, но это не доходит. Иногда видишь костную проводимость очень-очень высокой: есть, стало быть, поиск этого отношения.

Это ставка, но это не происходит. И это словно нужен светильник, чтобы интегрировать отца. Если у нас есть случай вовлечь отца в программу лечения, мы увидим воздушную кривую вот такую, и очень часто впадину ниже. Ребёнок ещё не хочет отвечать. Заставьте отца участвовать, заставьте его говорить с молодым. Следующая кривая, которую мы сможем получить для молодого, — это что кривая воздушной проводимости исправляется очень-очень хорошо, но остаётся внутреннее сопротивление.

И даже если на поверхности молодой идёт в направлении процесса, по сути есть ещё колебание. Большой элемент в пользу отца… Это не правое и отец, это правое и язык. Ключ, чтобы это понять, — это представить себе правое как представляющее не обязательно отца, как мы его понимаем, а как представляющее язык вообще, коммуникацию вообще. И отец принимает отныне более символическое измерение. Отец, в этом случае, — это всякий человек за пределами матери, за пределами очень персонализированной формы коммуникации.

Возьмём, например, семьи, у которых нет отца, и где мать хочет оставаться строго с ребёнком. Пока она не нашла никого — брата, деда… В случаях, где отец отсутствует в семье, по той или иной причине, где мать как бы застряла с ними, не может двигаться, и где дядя, старший брат или кто-то другой приходит и ухитряется отдалить молодого от матери… Здесь у вас есть удача видеть много людей с левым доминированием. И вы увидите, до какой степени они против — против системы, против всего, просто-напросто. И я думаю, что быть левым — это уже признавать образ другого.

Интересно видеть, что по сути… Я пришёл к этому выводу, и я лишь проверяю его на основе клинического опыта и интуиции. И это отвечает всей динамике, отражая в то же время динамику, которую находят внутри аналитической системы. Интересно видеть, что приходишь к той же системе. И если мы смотрим на субъекта в отношении к языку — если мы подходим к нему от субъекта в отношении к языку — именно в момент, когда человек по-настоящему вовлекается в коммуникацию, по-настоящему хочет протянуть руку и общаться, автоматически известная латеральность навязывается на неврологическом уровне, так что всё тело может быть взято и использовано как инструмент речи. Есть ось — вертикальная ось — которую тоже можно учесть в этом процессе.

Анатомически левая сторона, унаследованная от вибраций, а затем, во вторую очередь, трахея с правой стороны. Говорить вот так труднее, чем говорить вот эдак. Но вот так лучше. Если я слишком поворачиваю голову влево, мой голос и мои возможности уменьшаются. Кажется, стало быть, есть врождённая ось, ориентация, чтобы протянуть руку и говорить. Здесь находят весь символизм — тот же символизм, который без конца возвращается в некоторых восточных религиях, некоторых философиях, в Библии, под другими словами, быть может, но с теми же корнями.

Нечто очень-очень прекрасное. Это та же интуиция. Это то, что исходит из уст Бога, с правой стороны. Символизм исходящей речи. Это отсылает к образу, к картине, которая, в одной из его книг… которая исходит из аббатства…

исходя из правой стороны уст Бога. И библейски мы говорим, что… если бы у нас была возможность, мы знали бы, когда… Если есть слайды… Я надеюсь раздобыть проектор, потому что транспаранты приготовлены заранее. Мы сделали их сами.

Это просто, в общем плане, для нас, в этом университете. Да. Безусловно. Мы это сделали. Превосходно. Мы об этом говорили, прямо тут.