Информация об аутизме

Альфред А. Томатис — Париж, 1986.

Я с большой готовностью откликаюсь на обращённую ко мне просьбу изложить мой взгляд на аутизм, но сразу же хочу уточнить, что желаю лишь рассказать о тех положительных результатах, которых мы добиваемся в этой области вот уже несколько десятилетий. Разумеется, бывают и неудачи, и мы постараемся разобрать, что происходит в подобных случаях.

Таким образом, цель этого очерка — не дать определение тому, что есть аутизм, и не очертить, какой может быть его этиология.

Как известно каждому, патогенез аутизма тёмен. Он щедро питает диалектическими доводами рассуждения специалистов — слишком часто в ущерб самому ребёнку, охваченному этим синдромом, а также в ущерб семье, столь измученной перед лицом подобной проблемы. Ведь все структуры семейных отношений оказываются нарушенными, искажёнными, драматически дезорганизованными таким положением вещей.

Этот синдром существует. Нам дано часто встречать его в наших Центрах и лечить согласно методике, которую я сейчас опишу.

Я буду держаться исключительно описательного плана, чтобы представить с наибольшей возможной объективностью те результаты, которых мы добиваемся. Известно, что в подобной области все двери открыты для весьма углублённых специальных исследований в зависимости от конкретных случаев.

Стоит лишь столкнуться с аутизмом, как тотчас оказываешься перед многоликим «обобщением». Безусловно, существует общий ствол, но также тысяча и одна частность, порождающая столько клинических картин, сколько есть детей-аутистов, и выявляющая столько нарушений в отношениях, сколько есть вовлечённых семей.

Итак, здесь ничего не будет сказано об органической или неорганической природе этого синдрома. Не будем мы говорить и о генетическом факторе. Для нас речь идёт о том, чтобы перейти к существу дела, указав, что именно мы делаем. Что же до полученных результатов, положительных или отрицательных, то выдвигать затем гипотезы всегда легко. Они будут иметь свой интерес, если приведут к подлинно терапевтическому подходу. Но если речь идёт о том, чтобы упиваться словами и порождать тупиковые тезисы, то лучше признать, что мы ничего не знаем об аутизме и что каждый делает, что может.

Педагогика слушания

Наше действие развивается, следовательно, на уровне педагогики слушания. Нам не так важно знать, почему ребёнок-аутист не слушает. Мы уверены лишь в том, что он слышит — по крайней мере, он, кажется, нам это доказывает, — но что он сознательно отказывается слушать.

Последствия не заставляют себя ждать. Отказываясь слушать, то есть усваивать язык, ребёнок будет жить в звуковом мире, из которого исключена речь. Положение особенно тягостное, столь же мучительное для того, кто им охвачен, сколь и для семьи, оказывающейся как нельзя более беспомощной перед этим отказом от всякой семантики.

Так аутист интенсивно и парадоксальным образом живёт в акустико-звуковом мире, где всякое семантическое значение устранено, неведомо. Хотя он способен услышать, как пролетает муха, он не способен воспринять её название, когда его произносят рядом с ним. Здесь всё происходит так, как если бы возникло расщепление между ощущением и восприятием. Пассивное действие, то, что оставляет его погружённым в звуки, иногда сохраняется даже в избыточной мере, тогда как выход к бдительности, из которой возникнет сознание, не совершается.

Итак, как мы видим, налицо отсутствующий механизм; был ли он утрачен, не созрел или вовсе не существовал — факт остаётся фактом. Его там нет.

Таким образом, дети-аутисты осаждаемы тысячами и тысячами раздражителей, но ни один из них не входит в категориальную структуру. Они слышат, но не слушают. У них есть глаза, и они не видят. У них есть рот, и они не говорят.

Правда, в этом отношении аутизм гораздо более распространён, чем можно было бы полагать, и случаи, о которых мы здесь рассказываем, на деле являются лишь крайними случаями.

Окружающий мир детей-аутистов парадоксален, лишён связи, лишён синтеза в развёртывании от одного события к другому. Они на свой лад успокаивают себя несколькими стереотипами, которые замыкают их на самих себе и в то же время дают им подобие поведенческой реальности.

Мир предстаёт перед ними без единства, без развития. Их видение состоит из череды разрозненных моментальных снимков. Звуки проявляются как повторяющиеся последовательности, причём ни один из них не может иметь отношения к речи. Ведь если бы хоть одно-единственное слово было семантически воспринято, прочувствовано, синдром бы исчез.

Речь идёт вовсе не о том, чтобы, как, к сожалению, столь часто бывает, «выдрессировать» ребёнка произносить слова. В этом нет никакого смысла. И все воспитательные подходы, основанные на этой системе, неизбежно обречены на провал. В конечном счёте они приводят лишь к вербализации нескольких десятков слов, и это после месяцев или лет усилий.

Но что же тогда делать?

Возможность лечить большое число аутистов позволила нам предположить, что по причине, которую мы не обязательно стремимся выставить на первый план, у этих детей не зародилось желание общаться. И в особенности — желание общаться с матерью.

Что это значит? Нам представляется уместным напомнить здесь, что ухо — это особенно рано формирующийся орган, на который прививается самое онтологическое из желаний — желание общаться.

Человеческое существо есть и в самом деле в высшей степени общественное создание, и смысл его сопричастности группе мыслим лишь при условии, что способность слушать быстро задействуется.

Эта способность развивается тем быстрее, что человеческое ухо как анатомический орган завершает своё формирование уже в первые месяцы внутриутробной жизни. «Эмбрион-плод» уже есть слушающее существо. И весь нервный аппарат, связанный с этим органом, функционирует уже на пятом месяце жизни плода. Более того, височный слуховой мозг завершён к моменту рождения.

Это поразительное опережение, с каким ухо формируется как орган слушания, позволяет понять, почему не будет преувеличением утверждать, что желание слушать есть самое онтологическое желание существа.

Это желание слушать определяет человеческое состояние того, кто готовится родиться, поскольку его общение уже устанавливается, открывая ему его принадлежность к окружающему звуковому миру. Добавим, что ухо плода замечательно воспринимает голос матери. Так существует взаимное общение, подлинное соединение между матерью и её ребёнком. Матери прекрасно это знают. Они говорят с ребёнком, которого носят. Они поют ему песни, они ведут с ним диалог.

На этом задушевном, повседневном, постоянном фоне отношений, из которого слишком утробные шумы, к счастью, устранены игрой фильтра, осуществляемого улиткой, что убирает низкие звуки, плод уже переживает восхищение, вызванное журчанием голоса своей матери. Здесь, и нигде иначе, начинается желание слушать.

Если по какой-либо причине, незаподозренной, это желание слушать не намечается или умирает в зародыше, появятся глубокие нарушения общения. Последствия их известны.

В чём же тогда будет состоять наше действие?

Оно будет состоять в попытке пробудить это желание слушать. Как мы будем действовать?

Когда это возможно, мы записываем голос матери и подготавливаем этот голос, отфильтровывая его так, чтобы он был воспринят тем способом, каким умеет воспринимать его эмбрион-плод.

Разработанная техника постепенной фильтрации привела нас к подробному установлению различных этапов этого восприятия. Затем собранные и подготовленные таким образом сообщения записываются на магнитофоны высокого профессионального качества, а потом подаются в электронные комплексы, называемые «Электронными ушами».

Эти устройства представляют собой модели, которые работают так же, как само человеческое ухо, когда оно решается перейти от слуха к слушанию.

В самом деле, игра мышц на уровне среднего уха запускает это волевое решение посредством механизма приспособления. Так что сообщение, воздействовавшее на ухо, не только ощущается, но ещё и воспринимается, то есть оценивается, декодируется, анализируется по различным своим параметрам. Это уже не шумы, которые улавливает плод, но вся динамика речи.

Поразительно видеть, с какой лёгкостью дети-аутисты, столь сильно склонные не принимать языковую вселенную, тотчас захватываются желанием воспринять это новое сообщение, способное либо напомнить им о «уже пережитом» (что, как я напоминаю, этимологически означает слово «desirium»), либо вызвать к жизни то желание слушать, на котором будет строиться общение.

Это может показаться очевидным в той мере, в какой принимается важность пробуждения способности слушать — без сомнения, самого удивительного из приобретений среди динамических структурирований человека.

Следует добавить, что если мать может, мы предлагаем ей проводить сопровождающие сеансы, которые позволят ей стать неотъемлемой частью программы.

В самом деле, когда аутистическое «включение» располагается в недрах семейной структуры, нарушается вся динамика отношений, поскольку не существует никакого нормального способа общения. Всякое вмешательство на этом уровне тотчас же блокируется, отвергается, иногда даже с особой силой.

Поэтому мы просим семью и в особенности мать, согласившуюся принести в дар свой голос ради своего ребёнка, тоже подвергнуть себя воспитанию слушания. Этот шаг позволяет вновь пробудить, вновь востребовать то безмерное желание слушать, на котором всякое общение находит своё основание.

Курс состоит, таким образом, в том, чтобы дать ребёнку слушать голос своей матери на манер плода — через Электронное ухо.

Некоторые реакции свидетельствуют о том, что мы достигли искомого уровня. Прежде чем обратиться к ним, отметим, что ребёнок обычно с воодушевлением принимает отфильтрованные материнские звуки, что некоторым взрослым, и в особенности некоторым специалистам, очень трудно себе представить. Правда и то, что мы действуем постепенно. Как именно — мы увидим ниже.

Наблюдаемые реакции

Среди наблюдаемых реакций реакции вегетативной жизни обычно проявляются первыми, и притом весьма ощутимо:

• сон становится мирным, спокойным, тогда как всё, что предвещало нарушения через кошмары, исчезает.
• аппетит нормализуется; ребёнок, который раньше ел мало, начинает «пожирать», тогда как тот, кто был бездонной бочкой, просит меньше пищи. На деле ребёнок быстро ищет положение равновесия.

Уточним мимоходом, что сон и питание сами по себе составляют целую совокупность глубокого общения с матерью.

Затем многое меняется на уровне поведения. Но здесь нужно помочь матери принять эти перемены — ей, которая уже давно привыкла к нетипичным, необычным реакциям со стороны своего ребёнка.

• Как правило, он становится ласковым с ней, ищет контакта, любит садиться к ней на колени, гладить её. Он и сам позволяет ей прикасаться к нему. Разумеется, действовать нужно постепенно, чтобы не вызвать слишком быстро тех приобретений, которые на деле должны устанавливаться медленно, естественно, словно сами собой.

• Иногда, напротив, отторжение ребёнка по отношению к матери бывает более выраженным, более сильным, причём причин его не понять, и прежде всего сам ребёнок не знает, отчего это.

• Время от времени — и эта стадия важна — аутист начинает отчаянно плакать. Нужно дать ему это сделать. Нужно дать ему выплакаться вволю. Он не знает, почему плачет, как и нельзя объяснить подобное поведение. Но плач позволит ему преодолеть мучительное состояние. Он может плакать часами… и даже день или два. Нужно дать ему это сделать, не пытаться его утешить. Он утешает себя сам — самим фактом того, что плачет.

После грозы и слёз появляются смех и бдительность — в той мере, в какой мать умеет их принять. Так бывает не всегда. Ведь своим обескураживающим поведением аутисты стали объектами своей матери, а сама она стала их вещью. И сложившаяся таким образом напряжённая канва может помешать тому, чтобы осуществилось возвращение ребёнка к нормальной жизни.

Роль отца

Затем мы привлекаем отца. Достаточно объяснить ему роль, которую он должен играть при своём ребёнке. Действительно, необходимо заново определить его действие по отношению к этому ребёнку, который, можно сказать, никогда не был его сыном, поскольку не располагал семантикой. Ибо именно язык делает ребёнка сыном своего отца. Но язык вполне особый, через который должна проходить информация и на котором должен воздвигаться закон.

Отец — не тот, кто бранит. Он тот, кто объясняет, кто провозглашает закон, пока тот не будет действительно принят. Именно ему надлежит обеспечивать его применение.

Вершина сочленения на уровне динамики семейных отношений, безусловно, труднодостижима. Она приведёт сначала ребёнка к подлинной встрече со своей матерью. Ему придётся вырасти, чтобы открыть её для себя. Ему понадобится стать взрослым, чтобы её полюбить.

И вовсе не сказано, что в сердце матери, столь долго остававшейся пленницей плода, которого она носила одновременно в себе и вне себя, найдётся принятие этого порыва к отношениям.

Если мы хотим, чтобы ребёнок был становлением в возможности, если, стало быть, мы хотим, чтобы он вырос, нужно, чтобы мать и отец сыграли свои соответствующие роли, причём ставкой, разумеется, является сам ребёнок. В данном случае мать дарит ему своё сердце, а отец — язык. Лишь мать имеет право на любовь ребёнка, который продвигается ко всё более взрослому состоянию, тогда как отец видит, как осуществляется его действие в становлении ребёнка.

В чём состоит курс педагогики слушания?

Прежде всего проводится аудио-психо-фонологическое обследование с целью собрать всё, что было сделано или сказано ранее, и выявить, если таковое имеется, что есть органического, психологического — или, быть может, ничего…

Затем мы предлагаем следующий курс:

Первый курс мать / ребёнок проводится в течение пятнадцати дней по два часа в день, то есть по четыре сеанса в день, причём каждый сеанс соответствует получасовой записи. Этот курс на деле является приобщением к слушанию и общению как для матери, так и для ребёнка.

Для аутиста всё просто: он отказывается слушать всё словесное. Но у родителей некоторые признаки могут выдавать те тревожные трудности, которые они постоянно претерпевают в подобной семейной обстановке.

Как бы то ни было, нет никакого смысла улучшать состояние ребёнка, приводить его к слушанию, если мы не уверены, что сумеем вызвать подобную же установку у матери. Если та откажется вступить на тот же путь, мы наверняка движемся к провалу, и провалу полному. В этом случае мы не берём ребёнка под своё попечение.

Итак, мать и ребёнок приходят в Центр на пятнадцать дней, чтобы научиться слушать и слушать друг друга. Пребывание обычно проходит очень хорошо, тем более что некоторые реакции вызывают одновременно успокоение и прилив энергии.

Во время курса некоторые дети задрёмывают, тогда как других охватывает неистовое желание рисовать или писать. Важно отметить, что все, кому предлагается услышать определённые звуковые последовательности, подготовленные сходным образом, проходят через одни и те же темы.

Первая фаза этого курса называется «звуковым возвратом» и осуществляется на музыкальном фоне Моцарта. На деле она ведёт от нормального слуха к слушанию звуков по способу эмбрионально-плодного восприятия. Это последнее иногда может показаться непривычным и из-за этого плохо переноситься. Вот почему лучше осуществлять эту подготовку посредством звукового возврата, и притом с проницательностью и осторожностью. По мнению клинического психолога, эта первая стадия будет более или менее долгой в зависимости от элементов тревожности, собранных при первоначальном обследовании.

Затем следует пропитывание плодными, эмбрионально-плодными звуками. Имеет смысл продолжать это пропитывание так долго, как наблюдаются изменения, и так долго, как оно принимается ребёнком. Необходимо оставаться на этой основе отфильтрованных звуков, пока желание слушать ещё не выработано.

Это желание слушать есть не что иное, на деле, как желание родиться. Ребёнок, как мы видим, полностью меняет своё отношение к матери. Он становится более задиристым, более шумным, но лепечущим. И так часто выпадает возможность присутствовать при зарождении языка, который вырабатывается через «агу-агу», лепет, «папа», «мама» и так далее.

Здесь, и здесь более чем где-либо, придётся помочь матери и отцу обуздать своё желание видеть, как перескакиваются этапы.

Желание слушать хрупко, медленно структурируется. Оно должно вызвать желание общаться. Но не нужно ничего торопить или желать ускорить механизмы кристаллизации этого явления. Стоит лишь родителям проявить настойчивость, стоит лишь им захотеть услышать слова, заставить повторять другие — и они рискуют поставить под угрозу всё, что было приобретено.

Стоит заметить, что перед младенцем, который желает погрузиться в лепет, а затем в язык, все исполнены почтения к этому. Все полны восхищения. Напротив, по отношению к аутисту или к ребёнку, вступившему на путь отказа или отставания, его без устали поддразнивают, просят сказать ещё раз и повторить. Его донимают, чтобы увидеть, как он реагирует, будто цирковое животное.

Однако в данных обстоятельствах побеждает животное! Если ребёнок чует всю эту искажённую динамику, он не даёт себя поймать в эту игру. И именно он добровольно покорит всю семью, роняя слова, какие хочет, когда хочет, или воздерживаясь от речи и отказываясь делать то, о чём его просят.

Ребёнок выигрывает в этой игре. Это так. Но он вновь умирает для желания общаться.

Что нужно делать с аутистом, начинающим желать говорить, — это молча и с любовью собирать все его слова, отмечать его продвижения, подводить итог его приобретениям.

Запуск — самое трудное. Затем наступает ускорение. По мере того как язык загорается, появляется бдительность. Взгляд становится выразительным. Слова начинают следовать одно за другим, а позднее приходят фразы.

Таков ход развёртывания курса в течение первых пятнадцати дней. Затем наблюдается от трёх до шести недель отдыха. На деле нельзя двигаться быстрее, чем это позволяет нервная система, вовлечённая во весь этот процесс.

Вторая серия, которая длится восемь дней, проводится в режиме плодного слуха. Затем, в зависимости от реакций и результатов, мы просим продолжать в ритме восьмидневных курсов каждые шесть, восемь или десять недель, пока язык не будет нормально структурирован. В течение этих последовательных серий преодолеваются новые фазы в форме звуковых родов, преддверия языка с песнями и считалками, музыки Моцарта, григорианских мелодий. Затем появляется последний этап — этап языка.

Стоит ли уточнять, что если учреждение, в котором находится ребёнок, склонно к сотрудничеству, всё необычайно облегчается и протекает быстрее.

Результаты

Когда они положительны, они позволяют ребёнку нормализоваться. Работа тем легче, чем младше ребёнок, — это понятно.

Но что несомненно, так это то, что в случаях, которые мы называем положительными, мы добиваемся восстановления желания слушать и общаться, а вместе с тем и улучшения языка по мере того, как продвигается курс. Таких случаев порядка 40–60 %. Существуют и неудачи, по меньшей мере 40 %, причём часто неизвестно почему. В самом деле, иные обследования дают нам уверенность в лёгком ходе дела, тогда как продолжение оказывается гораздо более сложным и долгим. В других случаях мы отправляемся в путь с пессимизмом, полагая, что предпринимаем курс лишь для пробы, а отклики оказываются хорошими.

Именно здесь мы вынуждены признать своё бессилие познать глубину той «лесии» — аффективной или нет, — которая вызвала тот самый разрыв слушания или невозникновение этой способности, что одно и то же. Однако во всех случаях мы не вправе считать себя побеждёнными или бессильными. Поэтому мы всегда склонны попытаться начать процесс под Электронным ухом, чтобы узнать реакции ребёнка.

Очевидно, что у этих курсов есть недостатки, и недостатки серьёзные. Они дорогостоящи и часты.

• Дорогостоящи из-за задействования значительного электронного оборудования и квалифицированного персонала.
• Дорогостоящи из-за необходимости пребывания при специализированном Центре.
• Дорогостоящи также потому, что ещё не включены в курсы институциональной терапии, способной взять всё на себя.

В самом деле, для родителей явиться в Центр, взять на себя подобное обязательство, согласиться на вложение всей семейной динамики — уже само по себе имеет несомненный эффект. К тому же рутинная повседневность, проживаемая в учреждении, не имеет ничего общего со всем тем, что образует возвышающее окружение, которым ребёнок пользуется во время курса в Центре.

Правда и то, что эта новая техника требует присутствия квалифицированного персонала, готового вложиться целиком в этику подобного метода. К тому же он даёт столь положительные результаты лишь потому, что в самом Центре, где он применяется, все члены команды работают в одном и том же, едином направлении.

Каждый не делает то, что ему вздумается, и тогда, когда ему вздумается это сделать. Всё сосредоточено на слушании, на тех требованиях, которые оно вносит.

В динамику слушания не входят так, как прогуливаются по коридору, праздно бродя.

Речь идёт о том, чтобы взять на себя попечение о том, кто оказался в затруднении и кто стучится в дверь. Речь идёт о том, чтобы знать, что он существует и что он есть. Речь идёт о том, чтобы дать проникнуть в себя утончённому сознанию того, что мы принадлежим к человеческому роду.

Войти в область слушания означает подлинное человеческое обязательство, поскольку оно ведёт от плана существования к плану Сущности.

Альфред Томатис

Источник: Альфред А. Томатис, «Информация об аутизме», Париж, 1986. Транскрипция с факсимиле.