Вызов аудио-психо-фонологии

По нескольким причинам мне хочется выразить вам радость, которую я испытываю, открывая этот симпозиум.

Возможность находиться среди вас, без всякого сомнения, является одной из главных причин этого удовлетворения. Вы ведь знаете, какое особое место мы с моей супругой отводим нашей дружбе и нашим отношениям с университетом Почефструма. Затем, ещё одной немаловажной причиной является возможность, которую вы мне даёте, высказаться о предмете исследования, занявшего почти всё моё существование. Наконец, то, что меня приглашают рассматривать как вызов совершаемое дело, представляет собой одно из самых надёжных средств побудить меня участвовать в этой встрече.

Несомненно, профессор Ван Яарсвельд уже знал мой ответ, когда предложил мне название этого выступления, зная, насколько мне нравится принимать вызов и держать его. Правда, по собственному почину я не присвоил бы себе права вступать на такой путь хотя бы потому, что мне не казалось очевидным, будто моя деятельность могла быть воспринята как настоящий вызов.

Итак, эта просьба пробудила во мне совершенно новое осознание, а последствия, которые она должна была вызвать, оказались достаточно мощными, чтобы побудить меня уточнить мою мысль с целью определить, с одной стороны, всю совокупность моих трудов по отношению к психологии.

С другой стороны — рассмотреть их в их педагогическом измерении и, наконец, определить их статус по отношению к медицинской сфере. Так мне была дана возможность оценить, в определённой мере, тот вклад, который эти исследования могли внести в различные области знания.

Очевидно, что я одновременно наиболее подходящий человек, чтобы изложить и перечислить различные потенциальные возможности аудио-психо-фонологии — науки, которую мне довелось разработать целиком; но, несомненно, я же и хуже всех способен судить о совершённом деле, будучи сам слишком вовлечён. Тем не менее, с помощью возраста и ежедневного продвижения к лучшему пониманию механизмов, управляющих психикой, что непрестанно подкрепляет полученные результаты, мне теперь кажется возможным объективно проанализировать всю совокупность проделанных работ. Несомненно, по этому случаю каждый уходящий день открывает мне привилегию, которую я имею, — стареть. Не заключается ли самое верное средство достичь зрелого возраста в той радости, что нам дана продвигаться в полноте по проложенному пути и в пределах того времени, которое нам отпущено прожить? Именно тогда знание раздаётся нам обо всех вещах с тем более широкой щедростью, чем более мы были открыты и способны принимать, чтобы всё отдавать.

Качество вызова заключается в равной мере как в том, чтобы внести новое, неожиданное, необычное воздействие, которое нарушает или по меньшей мере изменяет установленный порядок, так и в необходимости поддерживать усилие в течение долгого времени, на протяжении которого закрепляются очевидности. Действительно необходимо, чтобы это первичное воздействие, подлинный импульс, непрестанно оживлялось новыми исследовательскими предложениями, которые сами должны постоянно возрождаться. Таков закон. Всякое распространение, желающее продолжиться, требует, чтобы первоначальное усилие поддерживалось без перерыва. Каждый ведь знает, что задача импульса — сопротивляться эффектам затухания. Он должен распространяться во времени и в пространстве без потери энергии. Известно также — и нам не раз представлялся случай это констатировать, — что всякое отклонение влечёт побочные эффекты, которые быстро вызывают сопротивления, обусловленные действием так выстроенных аберрантных систем. Добавим, что последние чаще всего в конце концов взаимно уничтожаются благодаря эффектам интерференции, порождаемым включением этих ненормальных механизмов.

Вызову часто склонны приписывать ярлык борьбы. Правда, образ этот не слишком силён, поскольку речь, по сути, идёт о постоянной борьбе, ведомой против предвзятых мнений людей, и поскольку речь идёт также о непрестанном пересмотре сиюминутных знаний, дабы в конце пути можно было ценой интуиций и наблюдений достичь самого того места, где всё есть истина сквозь очевидность. Но нет ничего более деликатного, чем изложить очевидность, ибо она ускользает от гипотез и тем самым избегает всяких теорий. Она утверждается сама собой, без того чтобы какая-либо аксиома могла запятнать её реальность.

Если присмотреться, то правда, что аудио-психо-фонология по существу и единственно является вызовом. С какой бы стороны её ни рассматривать, она предстаёт именно таковой. И достаточно проникнуть в её вселенную, чтобы в этом убедиться.

Она представляет собой апологию слушания, слушания, индуцированного языком. Слушание ведь складывается одновременно с языком, и если есть язык на самом высоком уровне, на котором мы его помещаем, то непременно есть и его ответ: слушание. Ибо Логосу было бы бесполезно принимать свою словесную форму, если бы он не мог удостовериться в том, что он схвачен, вплоть до того, чтобы воплотиться через слушание.

Лишь теолог будет чувствовать себя непринуждённо перед такой формулировкой — он, чьё знание постоянно поддерживается лейтмотивом, ставящим в параллель слушание и слово. Зато я вполне понимаю, что утверждение, будто язык — рассматриваемый в его наиболее разработанной форме, то есть на уровне подлинного диалога, — является индуктором слушания и тем самым уха со всем, что оно представляет на уровне корковой организации, составляет вызов эмбриогенетическим концепциям. Последние действительно говорят об индукциях, но ищут их в элементах, которые мобилизуют мозговую деятельность и которые запускают реакции от ближнего к ближнему. Всё происходит в этом случае так, как если бы в определённых местах фокусировались избирательные потенции, способные играть роль «организаторов». Но учёный не желает совершить тот скачок, который рискует привести его к «главному индуктору», источнику всякой индукции. Его рациональность парализует его и заставляет продвигаться вслепую, шаг за шагом, тогда как он теряет своё дальнее видение по мере того, как горизонт удаляется.

Это ещё один вызов — утверждать, что слушание ведёт ухо к тому, чтобы стать тем, что оно есть. И всё же анализ во времени, идёт ли речь о филогенетическом курсе или об онтогенетическом процессе, открывает нам, что ухо организуется, чтобы получить доступ к этой исключительной функции, которая кажется свойственной человеку и которая, по сути, ему дана, дабы Логос выразился. Но такой подход требует, чтобы мы взялись пересмотреть физиологию уха и согласились пойти тем самым против привычных концепций. Человеческое ухо ведь функционирует в точности наоборот тому, что о нём думают в настоящее время. Слуховой орган устанавливается через свой вестибулярный аппарат и под влиянием улитки, которая его туда ведёт, чтобы мозг мог схватывать всякое звуковое явление. Такое исполнение требует не только вполне определённой позной установки, но и подразумевает также, что человек настраивается на слушание, со всем открытым ухом, то есть со всем внутренним ухом, готовым войти в полное послушание этой существенной функции, призывая свои средние и наружные придатки сообразоваться с этим измерением.

Иначе говоря, слушать — это акт высокой природы, относящийся к самой высокой функции мозга, призванной интегрировать то, что Логос ему открывает. Это требует, чтобы организовалась вторичная адаптация, дабы позволить уху приобрести эту особую способность. С этого момента, становясь органом по существу воспринимающим, в активном смысле слова, оно обогащается всякой информацией одновременно с тем, как пользуется мириадами стимуляций, которые эта позная установка позволяет ему собирать.

Так оно собирает не только звуковые стимулы, с которыми связаны значимые последовательности, которые оно умеет декодировать, но и стимуляции, координируемые всем вестибулярным комплексом лабиринта. Благодаря суставно-мышечным и костным ответам, которые тот умеет собирать, устанавливается целая игра антигравитационной позной статики и кинетической динамики движений.

Если правда, что эта новая концепция, делающая слушание главной функцией уха, зажигает и разжигает интерес психолога, то не менее верно и то, что она очень часто встречает заметное сопротивление со стороны некоторых специальностей, таких как аудиология и оториноларингология. Замкнутые на протяжении нескольких десятилетий в теоретических данных, ведущих их в тупики, эти специальности остаются парадоксальным образом глухи к нашему подходу. Вступив на ложные пути от Гельмгольца до Фон Бекеши, слуховая физиология, хотя она и обогащается каждый день многочисленными частичными знаниями высочайшего интереса, продолжает действительно ставить проблемы без решения.

Между тем теория, которую мы предлагаем относительно функционирования уха, переворачивает полярность этих концепций, приписывая костному проведению то первенство, которого оно заслуживает. Она объясняет таким образом результаты исследований, проводимых в настоящее время в этой области. Более того, она их обосновывает, открывая их принадлежность к одной и той же функциональной единице.

Это также вызов — утверждать перед врачами, что слуховой аппарат на деле ведёт себя как динамогенная электростанция. Но не является ли это вызовом лишь потому, что они об этом ещё не задумывались? Зоологи, напротив, давно знают об этом энергизирующем действии уха и прекрасно знают, что эта функция является первостепенным фактором. Вызов, по сути, заключается в необходимости сломать барьеры, разделяющие две специальности, столь, однако, близкие друг к другу на уровне физиологического знания.

Это также вызов, вызов лингвистике — утверждать, что язык, рассмотренный в его наиболее высокой функции, той, которую мы назвали «языковой функцией», оказывается главным индуктором. Не имеет ли лингвист, в самом деле, странной склонности вводить обратное соотношение? Для него язык является плодом социально-культурной среды. Правда, человек призван давать имена вещам и существам, как с такой истинностью и поэзией гласит книга Бытия. Но функция речи, которая позволяет ему ответить на это приглашение, есть лишь аналогический ответ языковой функции, индуцированной, в свою очередь, интенциональностью, превосходящей всякое разумение. Это превосхождение никоим образом не упраздняет ценности феноменологического ответа и может лишь наполнить нас изумлением.

Рассмотренная на таком уровне, лингвистика приобретает совершенно иной облик, и язык теряет своё измерение орудия, чтобы быть лишь секрецией, источаемой телом, которое отныне становится более или менее отточенным инструментом языковой функции.

Это вызов также — утверждать, что ухо является приёмником коммуникации, который не только интегрирует речь другого — что легко мыслимо, — но и контролирует собственную речь говорящего благодаря выработке аудио-вокальной петли, которая делает ухо — и в наиболее благоприятном случае правое ухо — регулятором языка, выраженного плавно, легко контролируемого во всех своих параметрах.

Вызов продолжается, когда утверждают, что благодаря этой игре дифференциации, касающейся преимущественного использования одного уха перед другим, организуется динамическая межполушарная структура. Опрокидывая тем самым концепции латеральности, до тех пор столь плохо понятые и столь ложно разработанные, наше предложение вводит монтаж, открывающий механизмы двух полумозгов. Один, левое полушарие, будет обеспечивать сенсорно-моторные функции, тогда как другое, правое, присвоит себе контроль за правильным исполнением этих механизмов. Так межполушарный диалог приобретает совершенно иное значение, как только полушариям мозга приписывают одновременную и прежде всего взаимодополняющую деятельность. Устанавливается двойная полярность, позволяющая централизовать, в случаях высокой степени организации, всю чувствительную, сенсорную и моторную деятельность всего тела в левом мозге и сфокусировать на правом мозге исполнительный контроль за всей совокупностью этих актов.

Как видно, концепции, обычно касающиеся латеральности, оказываются таким образом значительно изменены, причём язык берёт верх над всеми прочими видами деятельности, которые, хотя и представляют большой интерес, относительно второстепенны по сравнению с этой существенной функцией. В нашей оптике тело занимает трёхмерное положение перед лицом функции речи. Одна ось представляет вертикальность — эту позу, столь необходимую для выработки словесного акта. Вторая ось обеспечивает измерение левое-правое и позволяет измерить, доминирует ли аудио-вокальная петля на той или иной стороне этой оси. От этой регуляции будет зависеть получение того, что мы назвали правым голосом или левым голосом. Наконец, третья ось привносит задне-переднее измерение. Использование тела, рассматриваемое по существу в функции этих трёх осей, открывает то, как протекает язык, и позволяет выявить сопротивления, которые проявляются неправильным положением или плохой координацией.

На вершине этой динамической иерархизации, каковой является латеральность, мы можем тогда сказать, что человек достигает подлинного состояния слияния, которому можно было бы дать имя амбидекстрии, чтобы указать, что он становится умелым (ловким) с обеих сторон, в противоположность состоянию амбилеворукости, которое указывает, что субъект неловок с обеих сторон.

Исходя из этих различных данных, мы смогли утверждать, в качестве нового вызова, что ухо — разумеется, под властью языковой функции, которой оно окончательно подчинено, — было неврологически у истоков возникновения нервной системы. По итогам исследований, которые мы вели в этой области уже более тридцати лет, мы смогли выявить существование трёх интеграторов: вестибулярного, или соматического, интегратора, зрительного, или пространственного, интегратора и улиткового, или лингвистического, интегратора (см. приложение). Эти три большие нейронные сети, которые являются одновременно чувствительно-сенсорными и моторными, предоставлены в распоряжение языковой функции, которая будет выражаться, во всей жестовой и речевой динамике, под импульсом пирамидных пучков, подлинных передатчиков произвольного акта.

Эти различные вызовы, брошенные аудиологии, физиологии, неврологии, лингвистике, привели нас к тому, чтобы совершенно естественно выйти на то, что принято называть психологией, — дисциплину, где, как нам казалось, слушание и язык занимают особое место. Завязавшаяся борьба не стала от этого легче. Психоаналитические тенденции плохо мирились с техническими и электронными средствами, составлявшими орудия воспитания слушания и языка. Кроме того, бихевиористская школа сразу отвергала символическую реальность, которая вырисовывалась на всех уровнях сквозь семейные аффективные резонансы. Что касается психолингвистики, то она оставалась упорно враждебной новым концепциям, делавшим языковую функцию существенным индуктором человеческого в человеке.

Однако с упорством, которое нас характеризует, мы мало-помалу подошли к психологической сфере, вводя данные, которые эксперимент и клиника позволяли нам собирать в том, что касается существенной роли, которую ухо призвано играть на уровне коммуникации существа с его окружением. Эту коммуникацию я вскоре был вынужден поместить in utero, на уровень первичного отношения, отношения плода с его матерью. Утверждая тогда, что генезис слушания устанавливается в течение плодной жизни, я бросал новый вызов, несомненно самый большой из тех, что мне довелось поднять, а также самый завораживающий по тем продолжениям, которые он содержал в моральном плане, в плане человеческой этики.

С самого эмбрионального состояния жизнь проявляется в своей языковой функции, ибо, наверняка это было понято, этот способ выражения есть способ самой жизни, индуцирующий своим присутствием существо, которое её воплощает с силой и мощью. Эмбрион — это полноценное существо, подключённое к слушанию с первой искры жизни. Сегодня принято считать, что плод слышит начиная с четвёртого с половиной месяца внутриутробной жизни, но мне угодно утверждать, что функция слушания, индуцированная языковой функцией, устанавливается задолго до этого момента. Она уже определена, даже предопределена. Такое утверждение приводит нас к тому, чтобы поддерживать мысль, что во всяком акте, посягающем на жизнь, есть эвтаназия, будь она предэмбриональной, эмбриональной или плодной.

Это введение в жизнь плода в материнском лоне должно было, впрочем, вовлечь меня в новые дерзости, в новую каторгу, сказал бы я. Символика мать-отец становилась всё более очевидной, и пока тело утверждало свою материнскую плотскую укоренённость, отцовский образ приобретал иное значение, отождествляясь, через семантику, с первичным семенем, которое участвует, с самого начала, в искре жизни.

В этой смелой перспективе, признаюсь, правое ухо приобретало совершенно особый смысл, выполняя роль приёмника речи и присваивая себе таким образом отцовскую символику как вектор в направлении социальной вселенной, тогда как мать присваивала себе символику левого, прошлого, голоса (а не языка). Мои различные клинические опыты в этой вселенной не замедлили сделать из матери символ сомы, статики, не-продвижения и даже бегства, тогда как отец оставался символом будущего, динамики жизни.

В слушании Логоса, в слушании другого и себя ухо будет в слушании тела. Последний взлёт в этом авантюрном романе позволит нам рассмотреть соматизации на уровне не-диалога между существом, пребывающим в каждом индивиде, и его телом, наделённым его личностью. Там, возможно, мы найдём истоки болезней и получим новое освещение патологии.

Тело ведь играет, во всякий момент и на всех уровнях, роль компенсации по отношению к психологическим отклонениям. Этот клапан позволяет избежать введения в психиатрический мир. Лучше платить телом, чем душой.

Этот новый подход бесспорно является вызовом привычной медицине и призывом изменить существующие структуры, дабы болезнь и страдание приобрели совершенно иное значение, нежели то, что им обычно приписывают. Мы ведь должны изменить наше отношение, чтобы понять смысл страдания более, чем причины его существования, чтобы углубить его причины и извлечь учение, относящееся к языку, до тех пор не расшифрованному: к языку болезни.

В этой оптике всякая болезнь органа предстанет как поглощение телом невроза, тогда как злокачественные перерождения будут переводить фиксации психозов.

Мы упоминаем здесь крайние случаи, чтобы сильнее поразить внимание, но мы можем также отнести ко всем этим психосоматическим расстройствам отиты, ангины, головокружения типа Меньера, психологические глухоты и, наконец, эпилепсии — подлинные самопроизвольные электрошоки, которые субъект себе вводит, чтобы положить конец слишком навязчивой боли, вызванной глубокой тревогой.

Наконец, назовём аллергии, которые переводят, на соматическом языке, речь тела — не через страдание, а через слишком большой резонанс, делающий острой коммуникацию, в плохо переживаемой реляционной динамике, по сути слишком прочувствованной, как астма, экзема и т. д.

Теперь хорошо бы нам здесь остановиться, чтобы наконец, после этой череды вызовов, которые относятся, вы должны были это заметить, к одной и той же области, я мог обозначить вам то, что представляет для меня аудио-психо-фонология.

Что же такое аудио-психо-фонология?

Как известно, термин «аудио-психо-фонология» является неологизмом. Он строился по обрывкам и по этапам. В самом деле, хирург-отолог, которым я был, со временем становился аудиологом-исследователем. Затем, когда мне довелось заняться профессиональными голосами — в частности, певцов, — появился термин «фоно» и оформился в виде «фонологии», когда я расширил поле исследования на сам язык. Так аудио-фонология обрела форму и начала свой взлёт.

Однако в то время, как мой хирургический скальпель притуплялся и медицина открывала мне своё непонимание перед самим смыслом болезни, мне довелось увлечь органициста, которым я был, к измерению, до тех пор мне неведомому, к тому, что занимается душой. Я подошёл к ней без университетской обусловленности. Я столкнулся с её имманентным присутствием и её неуловимой материальностью. Я открывал её повсюду, в каждом персонаже, в каждом индивиде, вибрирующей и резонирующей с большей или меньшей силой.

Объективное наблюдение, если можно так сказать, состояний души предложило мне таким образом тем быстрее свой богатый веер, что её вмешательство становилось очевидным одновременно в слухе, который должен был преобразоваться в слушание, и в языке, который раскрывал свои реальные измерения. Эти последние быстро проявлялись, переводя глубинные акценты существа, а не выражая словесные сплетения речи, наложенной и навязанной социально-культурными давлениями, через которые каждый индивид учится лепить свою маску.

Так я счёл благим и необходимым заменить графический дефис, соединявший два термина «аудио» и «фонология», той субстанциальной реальностью, которую могло представлять добавление «психе». С этого момента аудио-психо-фонология обретала форму, наподобие туманности, которая постепенно уплотняется, прежде чем стать подлинной сущностью. Состояние переохлаждения произошло во мне самом постепенно и повлекло, в определённый момент, процесс кристаллизации, который позволил мне выявить переплетения этого подхода на различных уровнях и в многочисленных областях.

Можно, конечно, задаться вопросом, является ли аудио-психо-фонология наукой или же она выходит на философию. Если она наука, должна ли она почитать за честь принадлежать к области физики через её подход к акустическим явлениям? Или она останется по существу связанной с физиологией через слуховое восприятие и через неврологические последствия, которые из него вытекают? Можно также задаться вопросом, не ориентируется ли она, и справедливо, на лингвистику, играя в своих различных регистрах различными элементами речи, от анализа качества голоса до семиологических резонансов.

По сути, она больше, чем всё это. Она нацелена на восстановление норм искусства жить. Именно в этом она вписывается в саму рамку психологии вплоть до того, чтобы слиться с ней, при условии, что мы решим придать последней её подлинный статус, определить её поле исследования и пересмотреть её границы. Именно на этом уровне мне хотелось бы уточнить, что представляет для меня психология и что я считаю должной быть ролью психолога в нашем сегодняшнем обществе, дабы мы могли, в конечном анализе, оказаться на твёрдой земле.

В данный момент, как мне кажется, статус психолога развивается на зыбкой, лишающей безопасности почве, с неопределёнными границами, с непрочными структурами. Не правда ли, что вот уже несколько десятилетий психология блуждает по извилистым путям, без выходов, по меньшей мере опасным. И чем более она претендует обогатиться, тем более увязает. Ибо она оказывается вовлечённой в тёмные пути, усложнённые донельзя, чьи подземные продолжения атакуют сами основы человеческой морали, которые они в конце концов подрывают вплоть до их разрушения. Сверх того, зависимость, которую психология, по-видимому, ощущает по отношению к медицине и в частности к психиатрии, рискует заставить её потерять свою идентичность. Она, конечно, может оказывать услугу психиатрам, но она от этого не становится специальностью, исходящей из медицинской касты. То, что были врачи, заинтересовавшиеся психологией, — это факт, но психология не должна от этого становиться их вотчиной.

Никому не пришло бы в голову формулировать, что психология относится к физике под предлогом того, что Вундт, Гельмгольц и Фехнер занялись касающимися её исследованиями. Она есть и должна оставаться независимой. Каждый может ей посвятить себя, привнося своё приобретённое, свой склад ума, свои обучения, не меняя при этом статуса и динамики этой дисциплины.

Психология должна оставаться тем, что она есть: наукой о душе, то есть изучением того сияния, свойственного каждому существу, которое вибрирует в каждом индивиде под скорлупой его персонажа.

Что касается анализа души, то его не следует делать или, во всяком случае, его следует рассматривать под иным углом, нежели тот, что характеризует ныне психоаналитические подходы. Излучины бессознательного, которому трудно выразиться само собой, должны быть отнесены к фантазматическим приключениям индивида, менее богатым и менее поэтичным, правда, чем тысячелетние легенды, в которых мифы и мифология находят свои источники.

Зато вскрытие промежуточных экранов, скрывающих лежащее под ними существо, остаётся главной работой психолога. Открытие того, что называют состояниями души, есть само доказательство присутствия этих экранов, которые препятствуют проблескам сознания проявиться. И если правда, что душа может быть изменена или окрашена, остаётся, что само существо, которое она покрывает, по определению, по сущности, абсолютно прозрачно.

Работа психолога состоит в том, чтобы выявить эти изменения, которые способствуют созданию ложного персонажа, мучительно структурированного, чувствующего себя неуютно в своей шкуре. Именно психологу надлежит произвести возобновление деятельности лежащих под ними потенций существа, до тех пор заглушённых или ещё никогда не использованных.

Если нынешний подход, диагностический, скажем, превосходен в области психологии благодаря огромному вкладу, составленному исследованиями, проведёнными с начала века, то всё же остаётся, что лечебные решения не последовали той же прогрессии. Сегодня слишком склонны смешивать элементы диагностики с элементами терапии. Как если бы претендовали вылечить диабет, делая три раза в неделю анализ гликемии или глюкозурии, а то и оба сразу.

Именно на этом уровне аудио-психо-фонология приобретает всё своё измерение. Она предлагает многочисленные и эффективные средства, чтобы освободить душу от её пут. Прежде всего, она привносит важный диагностический элемент через введение теста на слушание. Этот последний открывает нам не только то, как субъект слышит, но и то, как он желает слушать. Именно уровень развития этой способности даст нам ключ к степени включённости человеческого, населяющего индивида, и сориентирует всё последующее терапевтическое действие.

Затем аудио-психо-фонология предоставляет в распоряжение психолога средства, которые мы действительно можем считать имеющими величайшую важность. Чтобы этого достичь, она пользуется электроникой. И почему бы нет? Одни этим брезгуют, другие находят в этом привлекательность. Конечно, именно в золотой середине находится реальность, которая тем не менее принимает облик нового вызова.

Именно благодаря электронике мне стало возможно осуществить то, что называют, в области исследования, «симуляторами», то есть комплексами, способными функционировать наподобие… И в то время, как я старался углубить изучение механизмов слуха, я ориентировался на осуществление «модели». Эта последняя есть не что иное, как электронный комплекс, который функционирует уже не наподобие…, а как само ухо.

Наша «модель» претерпела со временем, как можно догадаться, изменения по мере того, как электроника прогрессировала в своих характеристиках, но она должна была сохранить на протяжении лет наименование «Электронное Ухо». Эта «модель» не только, по-видимому, подчиняется законам, управляющим механизмами уха, но и обладает способностью увлекать к хорошему функционированию всякое человеческое ухо, которое не достигло, по различным причинам, осуществления своей функции слушания. С этого момента она становится подлинным воспитателем лабиринта, давая ему одновременно его вестибулярные способности и его перцептивные улитковые измерения.

Как можно видеть, аудио-психо-фонология расширяет таким образом поле действия, свойственное психологу. Она позволяет ему усилить своё воздействие и переоценить своё вмешательство. Роль психолога состоит отныне в том, чтобы вести лечение, которое он проводит, учитывая этапы, которые предстоит пройти. На уровне души он действует тогда так, как делает акушер, чтобы избежать дистоций.

Направляющая нить лечения под Электронным Ухом подвешена к функции слушания — функции первостепенной, онтогенической и индуцирующей всякую коммуникацию. Она пробуждает у рождающегося существа набросок первого желания, желания примкнуть к жизни, к той жизни, которую ему предлагает мать в своей беременности. Из этой первоначальной встречи, которую наши исследования позволили исследовать с таким счастьем, установится весь генезис отношения — с матерью, затем с отцом и наконец с социально-культурным окружением, уже вписанным в родительскую динамику.

Благодаря лечению, которое позволяет субъекту вновь пережить онтогенетическую линию начиная с внутриутробного слуха материнского голоса, психолог может тогда придать ощущению его измерение восприятия и, что ещё лучше, волевого восприятия.

Видно, до какой степени роль психолога оказывается таким образом преображённой. Став педагогом слушания, он будет проводником, который указывает путь тому, кто ему доверен, открывая ему и устраняя экраны, затемняющие его горизонт. Он даст ему таким образом возможность полностью принять препятствия, которые ему приберегает существование.

Значит ли это, под углом нового утверждения, что мы делаем из психолога аудио-психо-фонолога? Мне кажется, что иначе и быть не может. Мне равным образом представляется, со всё большей уверенностью, что нельзя получить доступ к аудио-психо-фонологии, не будучи психологом.

Ещё надо уточнить, что значит «психолог». Быть психологом — это прежде всего любить другого, быть в слушании его души вплоть до того, чтобы чувствовать, как в ней вибрирует дыхание духа, который хочет выразиться; это быть наделённым внутренним качеством, близким к состоянию благодати. Без этого человек не психолог, даже если у него в кармане самые красивые университетские дипломы. Нет психологии без этого разума сердца, и встретить его можно как у профессионального психолога, так и у врача, лингвиста, музыканта, педагога или воспитателя.

Можно таким образом утверждать, что всякий психолог, в широком смысле слова, к которому мы только что обратились, по определению, по сущности, является аудио-психо-фонологом. Две вселенные прилегают друг к другу с такой силой, во всех точках и во всех местах, что оказывается весьма трудным, даже невозможным их разъединить.

Но если это слияние становится со временем всё более очевидным, всё же понятно, что всё это сделалось не в один день. Во всяком исследовании надо уметь ждать. Увы, редки те, кто способен проявить такое терпение, прежде чем приобрести уверенность очевидности. Многие завладели аудио-психо-фонологией, чтобы располагать ею по своему усмотрению, а также на своём уровне непонимания. Они сочли благим вводить новшества, тогда как достаточно было дать себя захватить фактам, чтобы суметь пойти дальше. Они сочли благим приспособить аудио-психо-фонологию к своим нуждам, тогда как именно надлежало сообразоваться с определёнными прочно структурированными законами, чтобы открыть адаптацию.

Но, к счастью, путь открыт, и некоторые из тех, кто на него вступает, вполне заслуживают звания аудио-психо-фонологов. Несомненно, университет Почефструма, тот самый, который приглашает меня сегодня высказаться, относится к тем, кто столь мощно способствовал тому, чтобы вызвать во мне понятие единства, существующего между аудио-психо-фонологией и психологией. Своим терпеливым ожиданием, своим долгим наблюдением, своим осторожным применением команда Почефструма показала, на протяжении лет, что она умеет с прямотой следовать по проложенному пути.

Нет иного соблюдения, кроме послушания законам, правилам, ускользающим от всех аксиоматик, выработанных из интеллектуальных принуждений. Речь, по сути, идёт о том, чтобы повиноваться, или, что одно и то же, настроиться на слушание основополагающих законов, которые управляют человеческим в человеке, то есть тех самых, которые позволяют существу, вибрирующему и живущему в каждом из нас, проявиться. Это существо сможет таким образом действовать в полной свободе. Оно сможет излучать беспрепятственно, без того чтобы вмешивались окраски или искажения, действующие как фильтры, предназначенные изменить реальность.

В самом деле, лишь творение выражается через языковую мощь своего творца. Человек сумеет лишь выразить то, что ему проявляется, и его слово будет тем вернее вызывать то, что ему диктует Логос, чем менее какое-либо экзистенциальное вмешательство придёт окрасить его словесное выражение. На этом уровне, и лишь на нём, его выражение будет выражением подлинного диалога, откуда хлынут вызывания символов, синхронически размеченные аналогическим языком, параллельно изложенным в притчах. Всякая иная речь, своего рода более или менее гипнотическая обусловленность, вступит в диалектику низкого уровня, без прилегания к реальности.

Конечно, взлёты, в которые я вас намеренно увлёк, чтобы показать вам важность и глубину предмета, к которому мы только что подошли, выражаются осязаемыми, более прозаическими результатами, касающимися повседневности, ежедневных проблем, от простой школьной трудности до глубокого расстройства желания жить. Эти результаты станут предметом различных сообщений, и я предоставляю заботу ораторам, участвующим в этом симпозиуме, вновь привести вас цифрами к более прагматическим понятиям.

Значит ли это, тем не менее, что всё найдено и что больше нечего искать? Далека от этого моя мысль. Оказывается, что я вошёл в контакт с реальностями, которые открыли мне обширное экспериментальное поле, в которое я вступил без оговорок. Но я остаюсь убеждённым, что теперь надо обеспечить смену и сформировать крепкие команды, чтобы исследовать эту огромную область. Понадобятся, несомненно, поколения исследователей, чтобы открыть все её ресурсы. Когда подступают к новому континенту, не знают его внутренних и подземных богатств. Всё дело в том, чтобы быть уверенным, что находишься действительно на твёрдой земле.

Однако именно для того, чтобы ответить понятию вызова и вызова, который продолжается, я взял проблему в её реальном измерении, будучи к тому же уверен, что предложение, которое было мне сделано, как я говорил недавно, нашим другом профессором Ван Яарсвельдом, имело, несомненно, иной резонанс в глубине, тот самый, что касается всей Южной Африки. В самом деле, кто лучше южноафриканца может понять, что такое вызов?

Его существование, его приверженность, его вера, его надежда на реальность, приближающуюся к абсолюту, тому свидетельством. Конечно, легко тонко ввести упрёки в позитивный подход в поисках Жизни. Но это свойственно человеческому уму — обращать в насмешку то, что зависит от сущности. Уже тысячелетия так обстоит дело, и библейский «qadoch», который призван обозначить существо несравненное, незаурядное, святое, так сказать, не вызывает ли он в то же время образ «дурака». Данные ежедневной практики, столь благотворные в своём учении, научат меня, что всякая позитивная идея даётся нам безвозмездно абсолютом со щедростью, превосходящей наше разумение, тогда как негативные концепции прорастают всегда лишь на питательном бульоне изменённых психик.

Вот я и пришёл к концу пути после этого долгого рассуждения, пользуясь возможностью, прежде всего, тепло поблагодарить вас за столь сердечный приём, который вы оказали нам, моей супруге и мне самому, по случаю этого симпозиума, и затем выразить вам мою признательность за то, что вы позволили мне выдержать по отношению к самому себе новый вызов — выразиться перед вами по-английски. Быть может, в следующий раз это будет на африкаансе.

Приложение

Три интегратора

Вся нервная система интимно связана со слуховым аппаратом целой функциональной сетью, которая включает главным образом три больших чувствительно-сенсорных и моторных пути, которые нам довелось открыть в ходе наших исследований уха и которые мы назвали «интеграторами».

Можно различить:

Вестибулярный (или соматический) интегратор
Зрительный (или пространственный) интегратор
Улитковый (или лингвистический) интегратор

Вестибулярный интегратор

Филогенез и онтогенез приглашают нас рассматривать ухо, видимое как сенсорный аппарат, на деле лишь как внешний атрибут первичного мозга. В самом деле, этот последний есть не что иное, как совокупность вестибулярных ядер, расположенных в бульбо-мостовой части нервной оси.

Этот атрибут становится организатором статического и динамического отношения существа с его окружением через свою вестибулярную часть. Эта последняя обеспечивает необходимую стимуляцию, позволяющую этому первичному мозгу быть бомбардируемым столькими «битами», сколько нужно, чтобы обеспечить оптимальную потенцию каждого вида.

Иными словами, каждый лабиринт ведёт себя как подлинная динамогенная электростанция и обеспечивает своим присутствием энергизацию, необходимую для всей нервной системы.

Этот первичный мозг, снабжённый своим лабиринтным придатком, будет, начиная с эмбриональной и плодной жизни, индуцировать установление всей нервной системы. Этот онтогенетический аспект, который филогенетический курс позволяет легко обрисовать, ввёл нас быстро и совершенно естественно, могу я сказать, во вселенную внутриутробного слушания.

Приобретая уверенность в слуховом восприятии, предсуществующем рождению, мы смогли таким образом предусмотреть многочисленные продолжения терапевтического порядка.

Установление вестибулярной сети позволяет учредить отношение со средой благодаря расцвету прямых и перекрёстных вестибуло-спинальных эфферентных волокон и, при добавлении архео- и палеоцеребеллума, афферентных волокон Флексига и Гауэрса. Эти новые мозжечковые образования, придатки первичного вестибулярного мозга, связаны с этим последним вестибуло-церебеллярными волокнами, которые проецируются обратно через текто-вестибулярный пучок, исходящий из мозжечковой крыши.

Совокупность дополняется добавлением двух вторичных мозгов, то есть менее архаичных, чем вестибулярные ядра, а именно бульбарной оливы и центральной части красного ядра, включая, разумеется, их оливо-спинальные и рубро-спинальные пучки. Эта совокупность образует целостность, которую мы назвали «вестибулярным соматическим интегратором». Он один составляет аппарат, который позволяет наброску образа тела укрепляться, тогда как он обеспечивает одновременно и эффективным, операциональным образом статику и динамику движения, то есть кинетику, в окружающей среде, будь она утробной или относящейся к внешнему постнатальному миру. Видно, как эта совокупность подготавливает телесный инструмент, который впоследствии будет придан языку.

Зрительный интегратор

Значительным добавлением будет то, которое мы назвали «зрительным интегратором» и которое на время, на протяжении нескольких миллионов лет — столь малых, по сути, перед вечностью — завладеет вестибулярным интегратором и сделает его зависимым. Так животное будет передвигаться, ведомое зрительно. Однако лабиринт затем выправляет эту ситуацию и вновь становится преобладающим, обязывая до тех пор доминировавший зрительный анализатор поступить к нему на службу. С появления млекопитающих лабиринтное вмешательство, уже действующее и организующее в эмбриологическом смысле слова, даёт о себе знать. И команды регуляции совершаются одновременно на уровне передних корешков спинного мозга и на бульбо-мостовом уровне через вестибуло-мезэнцефалические пучки, которые управляют с этого момента моторными ядрами VI, IV и III черепных пар, истоками глазодвигательных нервов. Это последнее приобретение сопровождается возрастающей подвижностью глазных яблок вплоть до учреждения бинокулярного зрения у антропоидов. Этот этап есть плод мощного лабиринтного вестибулярного действия на зрительный интегратор. Образ тела, уже намеченный и тем самым значительно усиленный, позволит существу не только располагаться в окружающей среде, но и схватывать эту последнюю.

Улитковый интегратор

Наконец, на последнем этапе, отвечающем не эволюции, а осуществлению индуцирующей структуры высокого уровня — и именно о самой языковой функции мы думаем, — вестибулярный лабиринт (то есть маточка с полукружными каналами и мешочек), который действует как гироскоп, управляющий равновесием, получает улитку, подлинный секстант, который навяжет ему определённое положение с целью увеличить его эффективность и тем самым приобрести вертикальность. Эта последняя делает из человека антенну — неврологическую антенну — способную аналогически переводить в функцию речи то, что языковая функция ему открывает. Для этого вертикальность необходима, дабы тело стало сенсорно-моторным вместилищем словесного выражения. Чтобы слово воплотилось, необходимо и обязательно, чтобы язык был интегрирован моторным и сенсорным образом. Это всё тело говорит. Но это оно же пропитывается, проникается, запоминает. Память есть результат психо-сенсорно-моторной индукции.

Своим появлением в организации — в эмбриологическом смысле слова — улитка определяет мозговое расширение. Экстрапирамидные области становятся значительными и будут проецировать на мозжечок более разработанные моторные обратные реакции через темпоро-понто-церебеллярные, фронто-понто-церебеллярные, парието-понто-церебеллярные пучки и через их возврат церебелло-дентало-рубро-таламо-кортикальный с сенсорными обратными реакциями через спино-таламические пучки и пучки Голля и Бурдаха. Так мы оказываемся в присутствии того, что мы назвали «улитковым интегратором».

Через этот последний мозг целиком соединён с мозжечком, который открывает нам таким образом более явно свою роль места-реле, подлинной соединительной коробки, которая позволяет лабиринту собирать всю совокупность соматических ответов, прямо спроецированных или ранее кортикализованных. Так, обогащённый всей совокупностью этих сведений, лабиринт сможет координировать и кибернетически регулировать всю статику и спонтанную телесную жестикуляцию или ту, что навяжет ему решение произвольного акта путём пирамидных пучков.

Ссылки

ADRIAN E.D. — 1943 : Jour. Physiol. 101.
ANSON, HARPER et HANSON — 1962 : Ann. O.R.L. 71 : 622-631.
ANSON et WINCH — 1974 : Études vasculaires sur l’os temporal et sur les ossicules. Ann. O.R.L. 483 ; 142-158.
BENCH — 1968 : Transmission sonique au fœtus humain à travers la paroi abdominale maternelle — J. Genet. Physiol. 113, 83-87.
BREEDBERG — 1968 : Modèle cellulaire et fourniture nerveuse de l’organe de Corti humain ; Acta O.R.L., 235 suppl.
CHRANILOV N.S. — 1927-1928 : Beitr. z. Kenntniss des Weber’schen Apparates des Ostariophysii — I et II. Zool. Jahrb. — Vol. 49, p. 501-597 — Vol. 51, p. 323-462.
CORDIER R. et DALCQ A. : Organe stato-acoustique — Traité de Zoologie — Grassé.
DALCQ A. — 1933 : La détermination de l’oreille interne chez les vertébrés — Bull. Ac. Roy. Belg. 5e série — vol. 13, p. 544-558.
DAYAL, FARKASHIDI et KOKSHANIAN — 1963 : Embryologie de l’oreille, Canad. J. O.R.L. 2 ; 136-142.
EISENBERG — 1965-1967 : Plusieurs articles sur Électr. et stimulations auditives.
FALKNER — 1966 : Développement humain — Myélinisation, dès le 6ème mois de la vie fœtale, du nerf auditif et au 9ème mois de l’aire corticale elle-même ; W.B. Saunders Company — Philadelphie.
FLETCHER H. — 1929 : Speech and hearing. Van Nostrand. New York.
H. HEAD : Aphasia and Kindred disorders of speech — 1926.
VON HELMOTZ H. 1863 : On the sensation of tone as a physiological basis for the theory of music (First American ed. of the second English ed. of the fourth German ed.) Dover, New York 1954.
HOAGLAND H. — 1935 : Pacemakers in relation to aspect of behavior.
W. V. HUMBOLDT : Ueber das vergleichende Sprachstudium, Berlin 1820. Ueber die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues, Berlin 1836.
KOSA et FAZEKAS — 1973 : Dimensions des ossicules auditifs du fœtus humain — Fülorrgégegyógyászat 19 ; 153-159.
LOURIA A.R. — 1970 : Higher Cortical Functions in Man — Basic Books. New York.
MADONIA, MODICA et CALI — 1963 : Quelques aspects intéressants des crêtes ampullaires chez le fœtus humain — Clin. O.R.L. — 15 — 272-291.
A. OMBREDANE : L’Aphasie et l’Élaboration de la pensée explicite — Paris — 1951.
PALVA — 1970 : Aqueduc cochléaire chez l’enfant — Act. O.R.L. 70-83-94.
SALK — 1960 : Les effets du son du battement du cœur normal sur le comportement du nouveau-né. Implications sur la santé mentale. — World Ment. Health — 12 ; 168-175.
SAND A. — 1937 : Proc. Roy. Soc. B. — 123.
STANLEY JONES D. et K. — 1962 : La cybernétique des êtres vivants. Gauthier-Villars — Paris.
TOMATIS A.A. : La Libération d’Œdipe — Éd. ESF — 1972.
TOMATIS A.A. : Vers l’Écoute Humaine — Éd. ESF — 1974 — Tomes I et II.
TOMATIS A.A. : L’Oreille et le Langage — Éd. du Seuil 1963. Éducation et Dyslexie — Éd. ESF 1972.
TOMATIS A.A. : L’Oreille et la Vie — Éd. Laffont — 1977.
TOMATIS Léna : L’Audio-Psycho-Phonologie, Carrefour des sciences humaines ? — IIe Congrès National APP — Pau — 1976.
TONNDORF J. — 1970 : Cochlear mechanics and hydro-dynamics, in Foundations of Modern Auditory Theory. Acad. New York and London.
TUMARKIN A. — 1968 : Hearing mechanisms in vertebrates — Ciba Foundation — Symposium Churchill — London.
VASILU — 1969 : Contributions à l’étude morphophysiologique de l’appareil auditif ; Rev. Roumaine — Physiol. 6.
de VRIES H.I. — 1949 : Struktur und Lage der Tektorialmembran in der Schnecke, untersucht mit neueren Methoden. Acta Oto-Lar. 37, 334-338.
WATSON J.M. — 1939 : The development of the weberian ossicles anterior.
WITSCHI E. — 1950 : The larval ear of the Frog and its during metamorphosis — Zeits. f. Naturforsch. — vol. 4 b — p. 230-242.
WORF B.L. — 1968 : Language thought and Reading — New York, Wiley and Sons — VII — 278 p. (language).
W. WUNDT : Elemente der Völkerpsychologie, Leipzig, 1912. Die Sprache, Leipzig, 1912. Sprachgeschichte und Sprachpsychologie, Leipzig, 1901. Logik, 1922.
ZWISLOCKI J. — 1948 : Theorie der Schneckenmechanik. Acta Oto-Lar. Suppl. 72.

Источник: Alfred A. Tomatis, «Le défi de l’audio-psycho-phonologie», вступительная лекция симпозиума по аудио-психо-фонологии, Христианский университет Почефструма (Южная Африка). Транскрипция с факсимиле (цифровая реставрация Francis Besson, 2012).