Страсть Альфреда Томатиса (беседа, 1989)

Теоретик и терапевт слушания, любитель оперного искусства и вдохновитель «Центра языка» — этот кроткий великан, известный во всём мире, развивает в двух книгах — L’oreille et la vie и L’oreille et la voix — теории, отвечающие на многочисленные вопросы об эволюции нашего языка и его универсальности. Сегодня мы открываем цикл бесед, в которых юмор и знание делят один билет на иное путешествие: путешествие космического человека, чьи уши будут строиться в соприкосновении с информацией.

Blinis: Звуковые сообщения приобретают всё большее значение в нашей повседневной жизни. Порой они усиливают зрительные сигналы, порой их заменяют. Стоим ли мы на пороге мутации знаков?

Альфред Томатис: Полагаю, что мы достигли вершины того, что могли извлечь из зрения, и что начинается новая эпоха, в которой ухо обретёт подобающее ему место. Вот уже две тысячи лет мы живём в культуре, по сути своей зрительной. Это первенство глаза оспаривалось многими, но с неравным успехом. Одним из первых был, несомненно, Сократ — с исходом, который всем известен. Еврейская же культура неустанно взывает к слушанию. Если слово слушай повторяется в Писании около пяти тысяч раз, это факт не лишённый смысла.

Сегодня мы наблюдаем не мутацию, а попросту естественное приникание к тому, «для чего» был сотворён человек. Ибо он не спящее животное, как того хотел Платон, но животное, которое слушает. Он есть «ничто», которое слушает. Что именно слушать — это другой вопрос. Трудность понимания слушания по отношению к остальному происходит от того, что человека нарезали тонкими ломтиками, выделяя в нём костную систему, систему органов чувств с глазом и ухом и так далее. Забыли добавить, что делалось для того, чтобы понять, как всё это работает.

Чем дальше я продвигаюсь в своей работе, тем больше верю, что человек весь целиком есть ухо, а остальное к нему придано. Когда мы увидим, как формируется ухо, мы поймём, как оно опередило мозг и как оно, в известном смысле, является его предшественником.

Blinis: Какую именно роль играет, по-вашему, ухо в этом контексте?

Альфред Томатис: Надо знать, что первая функция уха — посылать огромное количество стимулов в кору головного мозга. Благодаря им она активируется, и мысль приходит в движение. Сегодня известно, что человек, лишённый слушания, быстро погружается в мир отчуждения. Другая функция уха — вступать в отношение с окружающей нас средой. Именно оно направляет все импульсы к мышцам, придаёт динамику вертикальности, моторики и взаимных реакций конечностей. Ни одна мышца тела не ускользает от этого явления: когда мы пишем, мы делаем это ухом; когда мы читаем, мышцы глаза зависят от уха.

В Библии бесчисленное множество раз написано «слушай, и увидишь»; в самом деле, тот, кому не посчастливилось иметь открытое ухо, ничего не видит. Даже если бы он мог увидеть предмет, тот имел бы в его искалеченной вселенной ценность лишь в том случае, если бы его можно было назвать и если бы можно было передать его другому. Каждый принадлежит человеческому «корпусу»; человек существует не в изоляции, а внутри группы — а группа существует лишь тогда, когда умеет сама себя назвать и общаться. На вершине человеческой пирамиды находится ухо со своими принадлежностями, и среди них — кожа, которая есть часть уха.

Полагаю, что существует всё более сильная потребность в общении. Если все так спешат говорить об общении, то просто потому, что его недостаёт. Великое устремление человека — стать тем, чем он в глубине своей является: ухом. Настало время задать себе ключевые вопросы об использовании этого органа, ибо мы рискуем воспользоваться им таким образом, что лишь закупорим его. Назначение всякого хорошо испущенного звукового сигнала — быть одновременно информацией и зарядом энергии. Чем больше стимулов получает мозг, тем лучше он работает. Если для простых сообщений испускают относительно сложные звуковые сигналы, если синтетические голоса помещают в автомобили и лифты, энергия этих сигналов должна быть в совершенстве рассчитана, ибо одна из особенностей уха — трудность приспособления к некоторым сообщениям. Если они плохи, ухо исказится — и даже рискует разорваться. Чем дальше мы будем продвигаться в области общения, тем больше предосторожностей придётся принимать, чтобы его не повредить и не разрушить. Опасная это игра, в которую мы ныне вступаем.

Blinis: Тем более опасная, что мы не все располагаем одними и теми же кодами; кажется, что каждое общество располагает своей особой системой — или, по меньшей мере, характерными сигналами.

Альфред Томатис: Именно. Каждый уголок мира имеет счастье обладать собственной этнической независимостью, связанной с импедансами места — то есть с сопротивлениями, оказываемыми распространению звука в этом месте. Здесь кроется источник «вавилонизма», и это приводит к тому, что сообщение, произведённое в одном месте, преображается в другом. Не только гортань и рот его испускают, а ухо его слушает; надо принять во внимание воздух — это связующее звено, этот вектор с переменными свойствами, который модулирует информацию.

Те, кто создаёт аппаратуру высокой верности в той или иной стране по местным нормам, не получают точно тех же слуховых ощущений в другом месте. Например, я часто езжу в Канаду и беру с собой свою музыкальную аппаратуру; так вот, я заметил, что, чтобы слушать одну и ту же пластинку, мне приходится менять настройки регулятора тембра, дабы вновь обрести в ней разборчивость и равновесие, к которым я привык. Я должен приспосабливать форму музыкального сообщения к месту слушания и к импедансу воздуха.

Беседа с Альфредом Томатисом, опубликованная в журнале Blinis, март 1989. Испанская версия на altom.es.