«Прутья клетки — это шум»

Это свидетельство взято из главы 11 «Слушание в субъективном настоящем» книги La Clef des Sons — éléments de psychosonique д-ра Бернара Ориоля (Éditions Érès, 1991), воспроизведено здесь с его любезного разрешения. Врач и психоаналитик, Бернар Ориоль — один из учеников и продолжателей Альфреда Томатиса. Случай показывает, от первого лица, центральную идею аудио-психо-фонологии: можно претерпевать звук, не слушая его, и голос матери — услышанный «отфильтрованным», как до рождения — может вновь открыть то, что было закрыто. «Дауба» — вымышленное имя; её слова приведены так, как она произнесла их на сеансе.

«Этот шум, который я нахожу невыносимым, я чувствую себя внутренне принуждённой слушать.»

Вкратце — Дауба, 38-летняя учительница, больше не выносит шума. Бессонная, постоянно настороже, она бежит из собственного жилья. Но под акустической жалобой проступает другая история: детство, отмеченное отитами, «подавляющей» матерью, которая «не выносила ни шума, ни криков», и чувством, что её «всегда судят». В ходе звуковой терапии, где она вновь слушает голос матери отфильтрованным, Дауба обнаруживает, что её война с шумом была на самом деле войной именно с этим голосом.

«Телом и криком»

Дауба сразу связывает свой недуг со своей историей: «В 2 года у меня были очень серьёзные проблемы с ухом: отит и мастоидит. Я была дислексиком. Я шепелявила, и один учитель насмехался надо мной.» Затем: «Когда мне было 7 или 8 лет, мать стала желчной и начала меня пугать. Когда я думаю о ней, я думаю о строгости, о нравственном долге, о добре и зле.» Шум же возникает в подростковом возрасте: «Он начал мне мешать в первом классе средней школы; мне было 12 лет.»

Опустошающие звуки

Непереносимость — не просто помеха: это взлом. «Этот шум, который я нахожу невыносимым, я чувствую себя внутренне принуждённой слушать: я сдерживаю свои движения, я подавляю своё выражение. Я в ужасе.» И этот поразительный образ: «У себя дома я как птица в клетке, с ощущением, что прутья клетки — это шум.»

Существенная деталь — и очень томатисовская: шум преследует её не везде. «С того момента, как между кем-то и мной устанавливается отношение, шумы кажутся мне приемлемыми. Если я одна, они мне невыносимы.» Звук невыносим лишь там, где недостаёт связи.

Шум в чистом виде

Терапевт просит её закрыть глаза: тотчас шум становится телом. «Удары молотка — это я их принимаю… Шаги — будто по мне ходят. Меня топчут, меня пытают. Это борьба, в которой я слабее всех.» И признание, которое всё переворачивает: «У меня чувство, что я беззащитна, и что они проникают в меня, как вода, как морские волны, что начисто смывают всё с песка.»

«Это вина моей матери»

Нить натягивается. «Это мой вечный страх перед другими выражается в страхе перед шумом.» Затем, без обиняков: «Шум, который мне мешает, я связываю с присутствием моей матери. У меня тогда впечатление, что меня раздавили, уничтожили, что я больше не могу думать. Шум мешает мне только у себя дома, и он всегда символически связан с моей матерью.» Она вспоминает: её мать «не выносила ни шума, ни криков; надо было всё делать очень тихо. Я очень боялась её вспышек гнева.»

Отфильтрованный голос — «звуковые роды»

Тогда наступает сердцевина работы. Дауба проходит звуковую терапию с записанным голосом матери, пропущенным через фильтр высоких частот — голосом, каким ухо воспринимает его до рождения. В день того, что Ориоль называет «звуковыми родами», она пишет: «Я воспринимаю её как мать, через отфильтрованный голос: нежное ощущение, приятное благополучие. Как только голос перестаёт быть отфильтрованным, передо мной встаёт призрак нравственного принуждения и культуры.» Один и тот же голос, в зависимости от того, отфильтрован он или нет, успокаивает или раздавливает — наглядное доказательство того, что ранит не звук, а то, что он несёт.

Дауба отмечает также связь, которую Томатис не отверг бы, между челюстью, слушанием и пониманием: «Когда у меня напряжение в челюсти, я ничего не понимаю в одном африканском языке, который я, однако, хорошо выучила. Когда я расслабляюсь, я воспринимаю его лучше.»

«Тсс!»

Терапевт наконец отмечает тембр её голоса — жалобный, «будто её всегда отчитывают». Дауба соглашается: «Я знаю, что мой голос порой неслышим. Голос моей дочери тоже. У меня ощущение, что меня всегда судят. Этот голос связан с моей матерью и её подавляющим воспитанием.» Круг замыкается: ухо, что закрывается перед шумом, голос, что гаснет, страх перед другим — одна и та же история, в которой звук был лишь вестником.

Оригинальный текст: Bernard Auriol, La Clef des Sons — éléments de psychosonique, Érès, 1991, гл. 11. Читать полностью на сайте автора. О той же идее у Томатиса — отфильтрованный материнский голос и внутриутробное слушание — см. также Le Musée и доклады из раздела Archives.